Инна Штейн, «Агата»

Об авторе.

Инна Штейн живёт в городе Одесса, Украина. Ей 64 года. Инна — Главный библиограф Одесской национальной библиотеки им. Максима Горького. Пишет прозу с 2002 года.


Агата

Меня зовут Агата. Когда я была маленькой, я не знала, почему Ляля меня так назвала. Потом подросла, обнаружила на полке книгу о драгоценных, полудрагоценных и поделочных камнях, скинула на пол и прочитала.

Вы думаете – я читать не умею? Глупости! Мой троюродный прапрапрадедушка был родом из Чешира, прапра – (уж и не знаю сколько этих пра надо вставить) – бабушке было разрешено смотреть на королеву. Точнее, она смотрела на нее безо всякого разрешения, так что королеве, дабы не уронить свое королевское достоинство, пришлось даровать моей прапра- (ну и так далее) –бабушке эту милость.
Бабка была тонкая штучка, она своим положением не злоупотребляла и являлась к королеве только в критические минуты, когда надо было решать, отправлять ли любовника на плаху, а флот на защиту страны. И всегда помогала принять правильное решение.

Ляля, конечно, не королева, но у каждого своя судьба. Она приютила меня, когда я была совсем крошкой. Мать моя внезапно исчезла, братья и сестры разбрелись кто куда, и я осталась совершенно одна. Не понимая своего положения, я беззаботно играла какой-то пестрой бумажкой, потом мне захотелось есть, чувство голода все усиливалось… Мир был так огромен и равнодушен!
-Представляешь, — рассказывала потом Ляля своей ближайшей и единственной подруге Кларе, — сошла я с маршрутки, уставшая, голодная, работа меня задолбала, и вообще… Такая на меня тоска навалилась! А тут еще дождь начал моросить. Вдруг под ногами что-то как запищит! Это я на котенка наступила, он совершенно с мокрым асфальтом слился. Не знаю, что на меня нашло, я сроду-веку животных не держала, взяла его на руки и домой принесла.

Дома она меня выкупала, я выдержала это испытание стоически, хоть и совсем несмышленышем была, но интуитивно поняла, что надо этой женщине понравиться.
-Он не царапался, не вырывался, смотрел на меня жалостливыми глазками и пищал тоненько-тоненько. Я думала, что котенок ужасно грязный, а оказалось – просто черный.
-Я бы черного ни за что не взяла, — поджала губы Клара. – Неужели ты совсем примет не боишься?
-Между прочим, Кларочка, в Англии считают, что если дорогу перебежит черная кошка – это к удаче. Так что все относительно.

Молодец Ляля! Замечательно Клару отбрила.
-Но мы ведь не в Англии, — только и нашлась сказать Клара.

В Англии, не в Англии, а я так точно британских кровей. Моей Ляле я только удачу приношу.
-Я сначала думала назвать его Мурзиком, но тут пришла соседка баба Катя.
-Это которая у тебя все одалживает и никогда ничего не отдает?
-Ладно, Клара, не вредничай. Когда сосед с пятого этажа, пьяный в дымину, начал рубать топором почему-то именно мою дверь, она ментов вызвала, а до их приезда умудрилась у него топор отобрать и по шеям так накостылять, что теперь он тише воды, ниже травы. Так что все одолженное она отработала.

Помню, прекрасно помню этот случай. Напрасно Ляля волновалась. Я в боевой позе у дверей стояла: хвост трубой, спина выгнута, глаза сверкают, ну все, как положено. И шипела, как паровоз, отправляющийся с Паддингтонского вокзала, готовилась соседу глаза его, водкой залитые, выцарапать. Ненавижу пьяниц. Это у меня генетическое.
-Баба Катя котенка за хвост схватила, посмотрела куда следует и поставила окончательный диагноз. «Лялечка, — сказала она, — какой же это кот? Это типичная кицка». Вот так, совершенно случайно, у меня появилась Агата.

В жизни нет ничего случайного. Ляля подобрала меня, я подобрала Лялю. Она обеспечивает мне комфорт, я обеспечиваю ей уют. Она дарит мне тепло в прямом смысле слова, я ей – в переносном. Ну и в прямом тоже. Я теплая-теплая, как та печка, за которой живет сверчок. Свернусь калачиком, прижмусь к Лялиному боку и мурлычу – спасаю от одиночества. Я и от головной боли спасаю. И когда у нее болит низ живота, она плачет, кусает губы, я на больное место – брык! – она меня гладит, гладит и постепенно успокаивается.

Нет у Ляли котят, вот она и плачет. Поэтому я поняла ее и простила, когда она меня к ветеринару отнесла. Я стала вести себя беспокойно, мяукала как-то совсем немелодично, если уж быть совсем откровенной, то просто выла мерзопакостно, на спину валилась, зад отклячивала, — бедная Ляля ничего понять не могла.
Пришла баба Катя за постным маслом, на Лялю прищурилась и говорит: «Что ж тут непонятного? Кота ей подавай».

Ляля ужаснулась и сделала то, что сделала. Как же мне было плохо! Такие ужасные, грубые, пахнущие какой-то невообразимой гадостью руки этого коновала, укол, забытье, а потом такая боль… Я там неделю в клетке просидела, к еде не притронулась, даже не пила. А в соседних клетках другие живые существа страдали, воистину мир этот – юдоль скорби…

Когда Ляля взяла меня на руки, слезы из ее глаз так и покатились.
-Ничего, — усмехнулся ветеринар, — оклемается. Кошки – они живучие. И память у них короткая. Скоро все забудет.
Ничего я не забыла. Но Лялю простила. Думала, раз у нее нет котят, пусть и у меня не будет. Только сны меня стали преследовать: дети мои, крошечные, голенькие, слепые, беззащитные ко мне льнут, к соскам присасываются, и так сладко мне, так сладко…
-Щекотно, — просыпается Ляля. – Что ты меня все лижешь и лижешь?
А это я детей своих вылизываю.

Однажды вечером Ляля с работы не одна пришла. Я как раз книгу про ученого кота читала.
-Проходи, Павлик, — приглашает она какого-то дядьку.

Я, как всегда, у входной двери встречаю, жду, когда погладит. Не погладила.
-Ты, наверное, голодный, только я одна живу, супов-борщей себе не варю.
Как это одна? А я?
-Я супами-борщами сыт по горло, — смеется дядька. – Яйца есть? Меня глазунья вполне устроит.
-Яйца есть, — радуется Ляля.

Не мешало бы ей и меня покормить. Я возле мисочки сижу демонстративно – не реагирует. Вообще меня не замечает. Может, я в привидение превратилась? Одну мою дальнюю родственницу по материнской линии вместе с хозяйкой замуровали. Хозяйку – за измену, а родственницу – за компанию. Очень известными стали призраками: белая дама и белая кошка. Хотя при жизни она была черной. Может, это от нее мне мой окрас передался? По наследству.

Сидят, едят, смеются. Я не выдерживаю, прыгаю к Ляле на колени.
-Какая кошечка милая, — говорит дядька.

Кажется, он ничего.
-Это Агата. Ой, я же про тебя забыла, — спохватывается Ляля и сыпет хрупиков.

Потом они спать ложатся. Я, конечно, тоже в постель прыгаю, без своей Агаты Ляля заснуть не может. А дядька меня хвать и на пол. Я опять вспрыгиваю. Ляля встает и тащит меня в ванную. Замок щелкнул, и я сижу взаперти. Начинаю громко мяукать, дверь царапаю – ничего не помогает. Так до утра и просидела.

Несколько дней я в Лялину сторону даже не смотрела. А Ляля на мое поведение внимания не обращает, ходит – улыбается.
Когда Павлик опять явился, я сразу же на кухню ушла. От греха подальше. Мне в ванной сидеть не понравилось.

Сначала он часто приходил, потом все реже и реже, потом совсем перестал. И Ляля улыбаться перестала. Зато я начала. Мне улыбка от прапрапрадедушки перешла. Тоже по наследству.
Ляля округлилась, животик растет, счастье-то какое – у нас будут котята!

Я ей о противном дядьке Павлике не напоминаю, тем более, что она свою ошибку осознала и стала ко мне ещё внимательнее, чем прежде.
-Тебе, Лялечка, беременность совсем не идет, ты так подурнела, — завидовала Клара.

Зато баба Катя сказала, как припечатала:
-Молодец, Ляля! Это в раньшее время на тех, кто в подоле приносил, пальцем тыкали. «Покрытка», «байстрюк», — народ теперь таких слов и не знает. Вот родишь, будет задля кого жить.

Воды у Ляли дома отошли, она Кларе позвонила, и они в роддом отправились. Я так волновалась! Баба Катя приходила меня кормить, я на её коленах устроюсь и мурлычу: «Как я малышей наших любить буду! Пылинке не позволю на них сесть! Облизывать их буду часто – часто, ведь чистота – залог здоровья, пусть они растут нам на радость!»

Наконец-то Ляля из роддома вернулась. Только дверь в парадную открылась, а я уже её шаги услышала. Драгоценный голубой сверток к груди прижимает, а у Клары в одной руке букет, в другой – сумка. Ляля сверток на стол положила, развернула, а там всего один котенок. Зато какой хорошенький! Я на стол вспрыгнула, надо скорей нашего крошку облизать, пусть Ляля знает, что на меня можно положиться.

Только что это с ней? Как замахнется, как сбросит меня на пол, как завизжит: «Не смей, мерзкая кошка, к нему лезть!»
-Ну, что я говорила? – злорадствует Клара – Давно надо было от неё избавиться. От кошек одна зараза. Не говоря уже за аллергию.
Зараза? От меня зараза?
-Посиди с ним, я сейчас, — говорит Ляля.

Она одевается, берет меня на руки, выносит на улицу и идет долго – долго, далеко – далеко. Куда мы идем? Зачем? Кругом сгущаются сумерки, всё становится серым, нет, это для вас, людей, вечером все кошки серы, а я различаю двадцать четыре оттенка серого цвета.

Вот мы на каком–то пустыре, Ляля спускает меня на землю и, не сказав ни слова, уходит.
Будь я человеком, я бы умерла от горя и обиды. Но, к счастью, я не человек

2 комментария to “Инна Штейн, «Агата»”

  1. Оставляем комментарии, голосуем за Инну!

  2. Canadienne:

    Кошку обязательно надо стерилизовать, чтобы она долго и счастливо жила. Не нужно очеловечивать кошку, она никакого удовольствия от сего процесса не получает. А вот у женщин, да, после родов крышу сносит, это точно 🙁