Ягодкин Александр, три рассказа

Детки в клетке

На пустырь в одном из спальных районов Воронежа приехали люди. Привезли клетки, поставили ограду. У входа посадили бабушку, и она стала торговать билетами в передвижной зоопарк. Народ повел детей общаться с дикой природой. Впечатлений – масса. Первое: от тюрьмы не зарекайся. Не лагеря, нет. Какие-нибудь Кресты или Бутырка. Причем изолятор.
Вонь, грязь. Бока, ободранные о решетки. Лев, верблюд, павлин – все равны, все в статусе «опущенных». Без суда и следствия.
В глаза животным лучше не заглядывать. Потому что ночью потом приходят сны с клаустрофобией. Не возникает ли у зверей желания повеситься или порезать себе вены? Но в клетке нет ничего подходящего для самоубийства.
Раньше мы с собакой по утрам ходили гулять на пустырь. Теперь гуляем в другую сторону. Пленные звери иногда поднимают вой — не очень громкий по их возможностям, но всеобщий и долгий. Почему-то именно по утрам. Может, им снится что-нибудь не то? Боятся ли они просыпаться?
От этого воя самому удавиться хочется.
Вот, Дашка, не будешь слушаться, твою грешную собачью душу навсегда посадят в такую же клетку и выставят на всеобщее обозрение — чтоб другим неповадно было.
У касс обычно очередь. Потому как дикий зверь – это развлекательно и познавательно. Например: как это африканский лев выдерживает континентальные морозы? А страус? Глянь – выдерживают! А где еще ребенок может посмотреть на льва? И кому-то зоосадизм может поднять настроение: подумаешь, царь зверей… Твое место, козел, у параши.
С другой стороны — а чем мы лучше? 31 декабря, с наступлением праздника ожидания чудес, в нашем доме отключили воду — как и во многие другие дни, не волшебные. Ни горячей, ни холодной. Называется – коммунальная реформа. Можно, конечно, из унитазного бачка зачерпнуть, но там не хватит. Встречайте праздник, граждане! До пяти вечера воды не было. Обычное дело: кто не успел, тот опоздал.
А перед этим на два дня отключали отопление. Энергетический кризис в нефтегазовой стране. В общем, они нас любят, но считают долгом напомнить, кто в доме хозяин.
После новогодней ночи подъезд сильно замусорен отходами волшебства, тяжелым запахом дрожжей и свежей самогонки. Народ охотно соответствует коммунальному менталитету. Вопрос о яйце и курице при этом не возникает.
На центральной площади (имени, конечно, Ленина) в дни школьных каникул работают карусели и елка: власть удовлетворяет потребности общества в духовной пище для подрастающего поколения. Но общая атмосфера та же, что и на пустыре. Хотя елочное действо идет прямо под носом мэрии, обкома и дедушки всех пролетариев, с прежним оптимизмом протягивающего длань в светлое будущее. «А когда я длань разжал, лань вздохнул и убежал».
Карусели на площади мокрые, но детей все равно усаживают. Праздник, положено.
Служители карусельного культа в большинстве своем похмельны, одеты в какую-то землеройную униформу с резиновыми сапогами; народ, приобщающий детей к празднику, хлюпает по лужам, грязи, снегу. Изобилие разнообразного мусора, оставшегося «со вчерашнего», которое длится давно и долго. Хрустальным башмачкам Золушки сюда не рекомендуется.
У одного из киосков Дед Мороз, выкроив время от елочных обязанностей, суетливо пьет водку с приятелями из гражданских, закусывая горячей сосиской. И какой-то ребенок, выпучив на него глаза, теребит подол элегантной дамы: мам, а разве Дед Морозы водку пьют?
На разлив торгуют многие киоски, заманивая нестойких пап тех детей, которые слишком увлеклись катаньем и забыли о необходимости помогать маме сохранить семью. Не поймешь, что здесь главней: карусель и лошадки, возможность похмелиться или доходы наливающих и катающих.
Справедливости ради надо сказать, что еще и погода стоит удручающая. Но в целом людьми сделано явно больше. И зоосад с пустыря вписался б сюда органично.
Однако жизнь все-таки продолжается: после новогодней ночи ребенок вскакивает с утра пораньше — топ-топ-топ — и под елку. Мам, глянь, что мне Дед Мороз подарил! Мам, глянь! Пап, ну проснись же! Смотри — я загадывал, целый год мечтал, вот он мне и принес! А как он догадался? И не перепутал!..
Наше собачье дело

Меня собака бродячая укусила на рынке. Шел я по узкому проходу между киосками, никого не трогал, а наоборот, смотрел список от жены – сколько чего покупать надо. Вдруг рядом рык, боль в ноге, я обернулся и увидел понурую собаку с огромными сосками. Она уже потеряла ко мне всякий интерес и шла дальше, как ни в чем не бывало.
Первая мысль: за что?! Вторая: ах, ты, сволочь! Третья: сорок уколов в живот…
Задрал я штанину, а на голени следы зубов странным треугольником, будто от челюстей молодой акулы.
Все мои жизненные построения стали рушиться. Уж этим тварям я всегда доверял, как родным. Одна из них, по имени Дашка, живет в нашей квартире чуть ли не главным членом семьи – и на ж тебе, такая несправедливость! Я ж свой!
Свидетели этого нападения слегка пообсуждали происшествие, прозвучало «У нее здесь щенки, наверное», и на этом все кончилось. Я не понял: что, щенки оправдывают нападение на беззащитного человека, ни разу в жизни не обидевшего собаку?
А там в одном кондитерском киоске есть продавец с усами и улыбкой шесть на девять. Толик такой. К нему всегда очередь, и он со всеми разговаривает. За погоду, «острохондроз», и чем его лучше лечить, за Зюганова с Жириновским, даже за коммуналку, какая она поганая, за футбол с мужиками — как наши опять облажались, блин, профессионалы хреновы. Народ любит здесь покупать, особенно старушки и бальзаковские дамы: у продавца для всех есть пара душевных слов. И не обвешивает.
Вот этот Толик вышел ко мне и осмотрел следы зубов. И пожал плечами: да ты не бойся, это ж Катька, она здесь уже сто лет живет в норе под павильоном, она не бешеная, а наоборот, хорошая. Просто у нее щенки, а ты, наверное, ей на лапу наступил и не заметил.
Я, мать ее, сейчас этих щенков поганых – за хвост и об прилавок, по-мужски сказал я, чувствуя в животе уколы; причем сам шприц представлялся мне почему-то ветеринарным.
Да ничего, может, и обойдется, утешил Толик. Не, она не бешеная.
Я купил все, указанное женой, и вернулся домой. Собака Дашка встретила меня радостными прыжками, но я теперь знал цену радости этих неблагодарных тварей. Жена предложила ехать немедленно в клинику, брать там врачей, везти их на рынок, ловить ту собаку и проверять ее. А потом все равно уколы делать. Бешенство неизлечимо, сказала она. Как мы тут без тебя останемся? Надо ехать.
Я решил, что умереть — проще. И настоял на своем: промыть рану с мылом, намазать йодом и постараться забыть. Может, и ничего.
Конечно, сказал я, это ж не тебе будут протыкать живот шприцем. Тем более, что зачем мне теперь жить, если я навсегда потерял веру в собак. Разве не мы с тобой угощали их колбасой при любом удобном случае? Вон одна из них сидит на диване, хвостом вертит и улыбается, скотина такая, как будто ничего не случилось! Что ластишься?
Жена позвонила знакомому врачу и обрадовала: фармацевтика шагнула далеко вперед, и можно обойтись шестью уколами вместо сорока. Но бешенство все равно неизлечимо.
Потом мы оделись и пошли на рынок. Ей нужно было самой посмотреть на собаку: нет ли у нее каких признаков – пена там, глаза красные, странности поведения.
Нашли. Да вроде ничего, нормальная собака. И Толик, опять же, еще раз заверил, что репутация у нее хорошая. Наверное, я все-таки на лапу ей наступил. Жена успокоилась. Через неделю следы от укусов прошли, и мы об этой собаке забыли.
А недавно повел я Дашку гулять ранним утром. Солнышко, птицы заливаются, как будто они в этом городе главные. И мы с Дашкой. Смотрю — собака лежит на остановке. Та самая. Обвисшие соски, глаза со вселенской печалью, какая только у собак и бывает.
Подошел я к ней, присел на корточки. И состоялся меж нами такой примерно диалог.
Ну что, зараза, помнишь, как ты меня укусила? Нет, ты скажи: за что? Тебе бы понравилось сорок уколов в живот? И кому ты на фиг теперь нужна, такая злобная тварь? Даже дети тебя бросили. Такие соски – это ж не одно поколение щенков.
Нет, извините, не припоминаю я вас. Впрочем, теперь это не имеет значения. Хоть сорок уколов, хоть сорок пинков в живот. Умирать, конечно, не хочется, и если чем поможете, буду только благодарна. Дозвольте ручку вашу лизнуть… А дети, что ж, — вас, людей, тоже дети бросают. Хотите, вместе давайте смерти дожидаться; располагайтесь рядышком.
Ясно было, что она действительно помирать сюда пришла: никто ж добровольно не оставляет обжитое место на рынке. Я купил в киоске колбасы и дал ей. Она поднялась, и задние лапы ее дрожали. Дашка виновато смотрела, как она ест.
А соседка рассказала, почему Катька с рынка ушла. Там несчастье произошло: семья возвращалась ночью из гостей через рынок. А собаки ж – они существа благодарные; если их прикармливают, то они платят за добро, чем могут: территорию охраняют. Ну, вот, женщина была мужем занята, потому что он в гостях набрался, и собаки сильно покусали ребенка. А муж — человек большой, и через день собак на рынке отстреляли. Если кто из них и остался в живых, то убежал.
На следующий день я видел, как толстая пожилая тетка кормит эту Катьку сосисками. Килограмм, наверное, купила в киоске и кормит. И что-то ей рассказывает. И в другие дни она приходила откуда-то с другой стороны улицы, покупала сосиски и садилась на лавочку. Катька подходила, тихо виляла хвостом. Тетка снимала с сосисок обертку, кормила собаку и о чем-то с ней долго разговаривала. Большая такая тетка, при ходьбе сильно переваливалась.
Я больше не покупал колбасу для этой террористки. Не хотелось нарушать их  интимное общение. Но через месяц оно само закончилось: раздавленное тело собаки лежало на дороге, и его объезжали машины.
В минуту смерти она, может, успела увидеть всю свою собачью жизнь – от нежного щенка, которого до щекотки любят потискать дети, и до собачьей старости, когда мысль подержать тебя, такую, на руках ни единой душе в голову не придет. Может, и про меня подумала: зря, мол, я этого типа укусила. И не знала, что я давно простил ее. А потом ангелы ласково приняли ее душу – ну, знаете, как это бывает: коридор и яркий свет, покой и безмятежность, и родственные души принимают в объятья, и она узнала, что ничего плохого с ней больше не случится.
Ни один из ее щенков, уже взрослых или еще молоденьких, если и был жив, понятия не имел, что с их матерью. Но ей особо не о чем беспокоиться: переночевать им где-нибудь уголок найдется. Зимой будут замерзать, конечно, и кто-то из ее уже взрослых мальчиков или девочек погибнет. А может, пустят в павильон какой погреться. Ближе к весне они будут лежать на пригретых солнышком люках канализации. А летом безмятежно спать, откинув лапы, прямо в проходах между киосками или на остановках.
Она оставила их, надеясь, что добрые люди чего-нибудь кинут и не дадут пропасть.
Не знаю, видела Дашка останки Катьки или нет. Но ночью мы с женой проснулись от жалобного скуления и включили свет. Что такое, Дашечка, что случилось? Оказалось, она спрыгнула со своей постели, залезла под диван, в полной темноте вытащила резиновую игрушку и теперь, положив ее на пол рядом с нашей постелью, сидела рядом и скулила, приглашая поиграть. В щенячьем ее детстве это была любимая игра: мы бросали игрушку в коридор, и она мчалась туда со всех ног, отыскивала ее и приносила к нам. Грозно рычала, если протянешь руку, и уворачивалась, а потом, отдав игрушку, ждала, когда мы опять ее бросим; хвост ее демонстрировал радостное нетерпение, и мордочка была переполнена собачьим счастьем.
Но это ж когда было! Давно уже прошли те щенячьи времена. А тут глухая ночь, шторы задернуты, и темнота в спальне… Детство, что ль, приснилось, Дашка?
Ну, прямо как мы.

Про собаку

Заводить собаку мы с женой никогда не планировали: у детей аллергия. Сын смирился и вырос лишенным собачьей любви. А дочь и требовала, и приносила с улицы щенков — ну возьми на руки, мам, ну погладь, какой он хороший, — и даже грозила уйти из дома, но в попытках ее скандалить была обреченность. Она читала книги о собаках, много раз смотрела «Бетховена», и эти капли сливались где-то и ждали своего часа.

Однажды пришла к нам моя матушка и между делом сообщила, что матрасик для собаки она по просьбе Аленки сшила. Вы что, собираетесь завести собаку? Немедленно вызвали дочь на допрос, и она, путаясь в показаниях, сообщила, что это не для собаки, а просто она будет кукол укладывать спать на этом матрасе и т.д. Мы почти ей поверили. Но на следующий день случилось вот что. Что-то притихла наша девочка. Я зашел в ее комнату узнать, из-за чего тишина, и увидел: дочка моя лежит в углу на собачьем матрасе и молча плачет. Слезы капали на матрас, но она даже носом ни разу не шмыгнула.
И я подумал: сволочи. Не знаю, о ком. А жена стояла рядом, держа меня за локоть, и я увидел, что она тоже «поплыла».
Все, Аленка, завтра едем покупать тебе щенка. Ты какую хочешь? Да коккера она хочет, сказала жена. Все календарики у нее с коккер-спаниэлями. И открытки.

Как продают щенков на «птичке». На детских их мордашках — полное доверие к хозяевам. Дремлют напоследок на родных, теплых руках. Мало ли кто станет хозяином… Сын моего приятеля, например, сбросил щенка с балкона. Но щенки на птичьем об этом не знают.
Коккеров не было. Жена сказала: все, что Бог ни делает… Аленка — ни слова. Нет, сказал я, купил газету, позвонил по объявлению, и мы поехали за щенком. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, сказала жена.
Вынесли нам щенка в пригоршне – монстр! Рычит, зубы скалит… У жены были испуганные глаза. Домой мы ехали на такси. Аленка боялась дышать и даже не просила подержать щенка. Монстр сидел у меня за пазухой, и всю дорогу на меня сзади наваливалась аура девочки, которая просто окаменела от невыносимого счастья.
Малявку опустили на пол, и она пошла осматривать свои новые апартаменты. Ничего, нормальная квартира. Я согласна.
После рождения Дашки ей уже дали какое-то мудреное имя, но мы его забыли. Тем более что и о родословной хлопотать не стали. Хоть Жучкой назови. Но унижать ее Жучкой мы не стали, а вот Дашка — получилось нормально, по-домашнему. Дашечка.

Такой безумной радости по поводу моего возвращения домой с работы никогда не испытывало ни одно живое существо. Суетится, прыгает, хвост выражает высшую степень восторга;  вдруг, как угорелая, совершает праздничный забег из прихожей в зал и обратно, стукаясь о стены и падая – жена или дети никогда меня так не встречали. Причем время расставания не имеет значения. За хлебом сходил — о, Дашка! Давно не виделись! Да привет, моя дорогая! Нет, это надо видеть. Начинаешь думать о себе лучше.
Никогда не подозревал, что собака способна внести в жизнь столько умиротворения. Однажды пожилая соседка с дворняжкой на поводке сказала мне, что без своего Шарика давно бы умерла от одиночества и несправедливостей. Что Бог дал ей этого песика, компенсируя все, что пришлось ей пережить. И те, кому не дано такого утешения, никогда не поймут нас, будут бранить или насмехаться.
Дашка спит так сладко, наивно и расслабленно – никакое снотворное не требуется. Вон из-под дивана полсобаки торчит. Спит. Подглядеть бы ее сны.
Есть у Дашки и враги. Пылесос — это кара собачьего Бога. Смотри, слушаться не будешь, отдадим тебя пылесосу! Еще ковры, которые выбивают соседи на улице, — тоже страшное дело. Люди не понимают, что, если они отвернутся, ковры нападают на собак.
А еще есть вентилятор. Адское существо. Когда оно просыпается, лучше сразу убежать в другую комнату и залезть там под диван.
Воспитывать Дашку, учить чему-нибудь не получается. Любое насилие над собачьей личностью приводит ее в стресс: шлепаешь ее символически или ругаешь — она начинает дрожать, и самому становится стыдно, и приходится долго ее успокаивать. Очень не любит ссор, и если, дело-то житейское, дома возникает бурный разговор, рычит, прыгает, чуть ли не разнимает и, опять же, дрожит в нервной лихорадке. Поневоле помиришься.
Ладно, пусть живет не воспитанная.
А еще шерсть у нее на лапах в вечных култышках. Подстригать ее – целая войсковая операция. Мы делаем вид, что и думать о Дашке забыли, берем ножницы и расческу, застилаем газетами часть дивана. Но она догадывается и тихо смывается. Забьется в укромное место, а потом рычит оттуда и дрожит. Хитростями надеваем собаке ошейник и намордник, и наступает стадия вольной борьбы: Дашку надо завалить боком на диван, а она яростно сопротивляется и пытается тяпнуть сквозь намордник.
А когда жена меня подстригает, и Дашка крутится рядом, она собаке объясняет:
— Вот смотри, Дашка, как я папу подстригаю: сидит спокойно, не визжит, не рычит и не пытается меня укусить. Наоборот, ему даже нравится! А когти себе он вообще сам подстригает и не орет при этом на весь дом, и намордник ему надевать не надо…
Коккеры — великие попрошайки. То, как Дашка смотрит в рот обедающим, не поддается описанию. Взгляд ее способен вывернуть наизнанку самую черствую душу. Хотя в миске у нее то же самое. Сейчас папа съест твою еду! На это Дашка бежит к своей миске и рычит. Грозна ужасно. Разорвет в клочья, если руку не отдернешь. Если все же ее не отдергивать, то собачьи зубы лязгают рядом с пальцами, но урона им не наносят. Можно даже потрогать пальцем шерсть на оскаленной пасти. Мягкая такая.
Вот, значит, как? С нашего стола ты угощаешься, а нам из твоей миски ничего уж и попробовать нельзя? У, ж-жадная собачатина! Иди ко мне, тигра лютая. Это чей живот? Ага, сразу… Плюшевая ты наша.
Если станет совсем трудно, мы сможем прокормиться, отпуская Дашку побираться в магазины или на рынок.

Ее жизнь шла быстрее нашей, и к пятнадцати годам она заметно постарела. За эти годы, я знаю, она приняла на себя многие болезни и несчастья нашей семьи, а в ответ приносила нам только добрые эмоции. Может, мы давно бы уже умерли от стрессов. А когда они накопились, Дашка тяжело заболела. Живот у нее раздулся, иногда она тихо скулила – будто ножом по стеклу. Или по сердцу. Мы маялись: обращаться ли к врачам, или пусть она умрет спокойно, дома, рядом с близкими. Какая-то сволочь придумала поговорку «собаке — собачья смерть». И вот она пришла и стоит в комнате с косой. Или с вентилятором. Дашка видит ее и плачет, прощаясь с нами.
Повезли ее в ветклинику, и врач, сделав УЗИ, сказал: сегодня же на операционный стол, или она умрет. Врач — хороший. «Дак собака, она тот же человек…». Связали ей челюсти, перетянули жгутом лапу: надо в вену укол сделать. Сначала Дашка пытается вырваться, но сил сохранять достоинство нет, и она жалобно скулит напоследок… Хочет что-то объяснить нам и уже готова от боли наконец-то сознаться в том, о чем мы давно догадывались: да, она понимает человеческий язык и даже может пользоваться им. Но за годы конспирации Дашка разучилась говорить, и осталось ей лишь жалко скулить.
Жена сказала: я тоже умру. Ничего, дети уже выросли, сын в институте, и дочь почти взрослая… Ты потом приходи иногда ко мне на могилу, рассказывай, как вы там без меня.
Врач щупает пальцами лапу, тычет иглой без шприца; наконец, с обратной стороны иглы закапала кровь. Такая же алая, как у человека. На покрывале пятна крови. Родная ты наша, ну, потерпи немножко…
Наверное, человеческую кровь собаке нельзя переливать.
Анализы показали букет болезней у нашей Дашки. «Заживет, как на собаке» — ничего подобного! Это миф, что вон они, дворняжки, бегают по двору и в дождь, и в снег, и живут в норах без центрального отопления, и ничего им не делается. Цивилизация терминаторов уже так загадила этот волшебный мир, что никому не выжить. Вместе с собой мы, хреновы цари природы, утащим в могилу все живое.
Дашке вкололи «наркоз», поднесли чашку, и ее стошнило, а потом она стала тихо угасать и стала недвижимой, но глаза остались открытыми, что очень беспокоило жену. Потом мы сидели в приемной и ждали. Жена иногда плакала. Я сдерживался, выходил курить, пытаясь представить себе: а как собак хоронят? И какой теперь будет наша жизнь без этого вечного ребенка?
Когда все закончилось, мы зашли в операционную, и сквозь наркотический сон Дашка стала вилять нам хвостом. Потом мы отвезли ее на такси домой.
Туча отползла. Дашка сама поднимается и ходит с попоной на животе, демонстративно не замечая нас, и свое будущее намерена провести под лозунгом «долой мучителей невинных собак!». Вот эти двое, которых она прежде считала папой и мамой, — она поняла их предательскую сущность и лапу им теперь никогда не подаст.
Упрямая — ляжет в попоне своей на холодный пол, и уговорить ее перелечь в теплое место или накрыть одеялком невозможно. «Я вас, таких, знать больше не желаю!». Зато к Аленке подчеркнуто лояльна: эта девушка ничего плохого ей не сделала. Не возила в клинику, чтоб злые врачи оглушали наркозом, кололи уколы и резали скальпелем бедную собачку. А потом, понимаешь, голодом морят и со стола ничего не дают, предлагая лишь жалкий бульон и геркулесовую кашку.
«Чего смеетесь? Ладно, еще попомните!..».
Все в порядке с Дашкой, швы сняли, и мы уехали в отпуск, доверив собаку Аленке. И переживали: обидится? Проклянет? Нет. Вернулись, и добрая собачья душа немедленно простила нас и обласкала всеми своими фибрами.

Многие владельцы собак отвечают им такою взаимностью, что непосвященным это кажется идиотизмом. И каждый, наверное, считает, что это только у него столь ласковое, преданное существо. А если приходится видеть зло хозяина к собаке, то поневоле возникает досада: козлы! Зачем заводили? Смотришь: здоровый дог, его ремешком по спине, а он только моргает жалобно и непонятную вину свою признает, ведь хозяин не ошибается. Был бы я на его месте, так тяпнул бы!..
С появлением Дашки любая дворняжка стала нам родней. Как и вообще вся собачья цивилизация. И уж если потерялась какая собачонка на улице и бегает, молитвенно заглядывая в глаза прохожим, это каждый раз оставляет, я уверен, маленький шрам на сердце жены. Может, и на моем, не знаю.
Еще неизвестно, кто на самом деле высшее существо — человек или собака, сказала однажды жена. Собаки любят людей так искренне и безоглядно, как дай нам Бог любимыми быть людьми. А собачьи драмы о любви и ненависти – «Белый Клык», например, — надо бы как-нибудь перевести на собачий язык, чтоб те из них, кому в любви не очень повезло, проливали облегчающие слезы.
И приходят-то они в мир людей, чтоб прояснить суетливым нашим душам всего одну простую истину: Бог есть любовь.

Comments are closed.