Гончарова Полина «Те, двое», «Одолжит»

Те, двое

Они шли вместе, но она была на полшага впереди его…

Он расположился около окна, а она рядом. Прямо у его ног.  Настолько близко, что он наверняка ощущал тепло её тела, даже через толстую зимнюю одежду.
А вокруг было много народа. Толпы людей кругом. В этот час особенно многолюдно: все спешат. Спешат домой, с работы, из университетов, лавок и столовых, парикмахерских и мастерских, спешат к кому-то и куда-то,  спешат  от кого-то и почему-то.  Тесно и неловко, но их обходят стороной. Деловито так, аккуратно, стараясь не задеть, чувствуя свою важность от того, что можно быть хоть как-то, пусть и косвенно, быть причастным к ним, к тем двоим. Бережно и прилежно люди пытаются сохранить тот островок спокойствия, что разместился в одном, всего лишь одном вагоне трамвая. Старого, потрепанного дорогами, дождями или тоской, перевозчика грустных и радужных человеческих дум.
Робкие лучики октябрьского солнца скользят по его пальто. Затем, со знанием дела, перескакивают на рюкзак. Наконец  они запрыгали по лицу. И в какой — то момент могло показаться, что он жмурится. Улыбается. Тепло становилось на сердце, а кому — то и на щеках от присутствия в вагоне  этих «попрыгунчиков».
Казалось, он думал о чем-то своём, отдаленном, чуждом  другим. О чем-то одном. И, пожалуй, одним и вместе с тем всем в эти минуты была для него она. Она — его маленький большой мир. Его всё. Она, та, что рядом. У его ног. Та, что так внимательно озирается по сторонам, та, что так неловко прижимает свой хвост к белым размашистым лапам, та, что так настойчиво просовывает морду в его ладони. Та, что так преданно смотрит в его глаза и так жадно пытается разглядеть в них что-то важное, понятное только ей.
А он, в свою очередь, запускает пальцы в ее шелковистую, мягкую шерсть, и будто проводит по ней кистью с бесцветной краской. Или лучше так: краской, оттенка глубочайшей нежности и благодарности.
Скоро  они направились к выходу. Несколько раз их качнуло в сторону: трамвай замедлял ход.  Полная остановка. Дождались. Поскрипывая, открываются двери. Они выходят. Те, двое.  И что-то выходит с ними. И люди смотрят им вслед. Какое-то время еще продолжают смотреть. Какое — то короткое время. Потому что в следующее мгновение вдруг понимаешь, что  «островка спокойствия» как будто и не бывало. И снова суета, и нарастающая борьба за место у окна, за сидячее место, «место под солнцем».
А те двое, они остались по ту сторону. За окном, мрачным и холодным.  Твёрдыми и уверенными шагами они шли навстречу другим. Тем, что смотрели на них со снисхождением, с сочувствием или вовсе не смотрели в их направлении.  Их взгляды были устремлены мимо, куда-то ещё. Кто-то уступал дорогу, кто-то обходил и сторонился. Кто-то где-то. Так много их. Разных всяких. С широко открытыми глазами. С наглухо закрытыми сердцами.  Много разных. Слепых.
Есть  он  и она. Молодой незрячий парень  и его собака-поводырь.  Они есть друг у друга. И это настолько много, что не выходит подобрать нужных слов, определений. Да этого и не требуется вовсе.

Они шли вместе, но она всё-таки была на полшага впереди его.

 Одолжит

Собака сидела и лапу лизала,
Собака отчаянно хвост свой кусала.
Собака скулила. Уже не мечтала.
Лишь взглядом тоскливым людей провожала.

Собака к забору прижалась уныло,
На улице было  так холодно, сыро.
Ей тесно здесь было, ей было невольно.
И сердцу собачьему стало вдруг больно.

Она позабыла про голод, про стужу,
Она поняла: никому пёс не нужен.
Собака решила, что будет жива,
Что людям простит безразличье она.

Одна побрела по широкой дороге.
Ей всюду  встречались машины, то ноги.
То взгляды пустые, то шум, голоса,
То свет фонарей, то прохлада моста.

Собака всё шла, ну а в морду мёл снег,
Жестоким он стал как любой человек.
Собака поймет, человека простит,
И веры в себя просто так…одолжит.

Comments are closed.