Семёнова Людмила «Спаситель»

Небольшая деревенька, будто нарочно забралась на высокий холм, чтобы обозревать сверху  лежащие по его подолу луга, узенькую, но норовистую речушку, заросшую крапивой и кубырником, берёзовую рощу, с такими белыми стволами, какие бывают только в средней полосе России.
Деревенька была  значительно отдалена от райцентра. Грунтовая дорога  к ней, вся в шишковатых колдобинах и канавах, шла по полям, засеянным картофелем и кукурузой.  Проехать туда на машине было почти невозможно, разве только на тракторе, да и тот в деревне появлялся редко. Поэтому в магазин, в ближайшее большое село ходили пешком. Отоварившись, тащили на собственном горбу продукты, необходимую утварь, и непременно, бутылку, а то и две, водки.  Деревенские жители, теперь редко гнали  самогонку из картофеля, которую почему-то называли «чемергес»; к картофелю нужно было добавлять сахар,  нести его из магазина  далеко и тяжело, а дешёвой водки теперь, хоть залейся.
Пили в деревне все мужики, за исключением, сорокапятилетнего Николаши, у которого была эпилепсия. Когда деревенские забулдыги предлагали ему шкалик, он говорил:
–  Не-е, Николаше водку нельзя, врач сказал, будет «капут» –
почему-то эпилептик употреблял иностранное слово, видимо, для пущей убедительности.
Жил Николаша в середине деревни со своим псом. Родители рано  его оставили, один за другим перебравшись на погост. Другой родни не было, а может просто не хотели обнаруживать себя: вдруг больной запросит помощи. Припадки у Николаши были редкими, и он справлялся с ними сам. Иногда, на помощь приходила сердобольная соседка Валя, если видела, что мужик занемог. Она совала ему в рот деревянную ложку, чтобы он не прикусил себе язык, вытирала чистой тряпицей пену на губах и давала попить воды после приступа.
Верным его другом в жизни был пёс по имени Толик. То есть, в детстве, когда щенок не достиг ещё зрелости, он был Тобиком, но как-то незаметно Николаша стал называть его по отечески ласково – Толиком.
Толик ходил за Николаем неотлучно. Даже, когда хозяин посещал полусгнившую деревянную будку за сараем, с вырезанным в досках сердечком для вентиляции, пёсик деликатно сидел у её порога.
Они и ели из одной посуды. Николаша  варил картофельную похлёбку, заправленную поджаренным салом с луком, смачно хлебал из железной миски, а остатки супа выливал в эту же ёмкость для Толика. Пёс начисто вылизывал миску и Николаша, обтерев её с обратной стороны рукавом, ставил на  полицу – самодельную деревянную полку,  для дальнейшего использования.
Когда соседка Валя ругала его за то, что  не мыл посуду он, со смешком, говорил ей:
–  У собаки слюня, что твой спирт, стерильная.
Местные жители Николашу любили. Был он кроткий, услужливый, с вечной улыбкой на розовом, без признаков щетины, лице.
Деревенские мужики частенько использовали его хату, как место, где можно было скрыться от зорких глаз жён и «раздавить пузырь» при случае. Впрочем, женщины знали об их убежище, но смотрели на это сквозь пальцы. Уж лучше пусть сидят у Николаши, чем наблюдать пьяный сброд в собственном доме, или во дворе.
Николаша жил на мизерную пенсию по инвалидности. Но местные выпивохи ухитрялись у него, ещё и занимать «до получки», а потом благополучно забывали отдать долг.
Кормился Коля  со своего огорода. Несмотря на болезнь, он выращивал и картошку, и свёклу, и лук. Летом ходил по грибы, засаливал кастрюлю белых хрустящих груздей, которыми угощал зашедших к нему односельчан.


Однажды утром, когда росные травы ещё не успели стряхнуть с себя  капли прохладного ночного душа, Николаша  отправился в рощу на тихую охоту. Он очень любил собирать грибы, это было одно из немногих его развлечений.
Они с Толиком спустились по отлогому холму, перешли по зыбким кладочкам через речку. Едва заметная тропка скоро привела их под рваные шатры берёз. В корзинку-плетушку улеглись первые толстобрюхие боровички, и  изящные, огненно-рыжие лисички.
Пёс носился неподалёку, время от времени, поднимая заднюю ногу на попадавшиеся на его пути кусты и кочки. Земля под деревьями во многих местах была изрыта, и чёрные проплешины говорили о недавней трапезе диких кабанов, которые водились тут во множестве.
– Ишь ты, как перекопали! Лисички, стало быть, искали – обратился Николаша к Толику.
Но тот, не выслушав его, вдруг, напружинился, оскалился и, несмотря на свой добрый нрав, стал оглушительно и злобно лаять. Кусты зашевелились, затрещали, и на поляну выскочил огромный чёрно-пегий кабан, с жёлтыми клыками, которые торчали из пасти, как загнутые штыри. Он, с разгону, полоснул по бедру растерявшегося, остолбеневшего человека и побежал, было, дальше. Пёс кинулся вдогонку. Он хватал зубами вепря за бока, ловко уворачиваясь от его клыков, забегал с другой стороны и снова яростно прыгал на зверя. Кабан пытался наброситься на собаку, но был слишком велик и неповоротлив. Ломая кусты, он бросился прочь.
Николаша лежал, подмяв под себя корзинку. Он хотел встать, но не смог. Смятые грибы были залиты кровью. Собака скулила и суетилась рядом, слизывая багровые капли с рук хозяина, который держался за свой разорванный бок.
–  Толик, беги в деревню, зови…, беги быстрее…
У него начинался приступ эпилепсии. Он  выгнулся и стал биться  о землю. Сквозь  матерчатую куртку сильно сочилась кровь, глаза  закатились и страшными бельмами  бессмысленно смотрели на пса.
Собака, взвизгнув, кинулась в просеку.
По лугу животное неслось с такой скоростью, что казалось, опережает собственную тень, а задние ноги при прыжках можно было принять за передние.  Обычно отвислые уши дворняги, сейчас были прижаты к голове, как у породистой борзой во время гона.
В деревне, на лавочке под высокой ничейной грушей, сидели два мужика – молодой и не очень. Они передавали друг другу бутылку водки, по очереди отхлёбывая из горла и закусывая подобранными с травы, ещё неспелыми плодами. Опохмелялись «после вчерашнего».
Пёс подбежал к ним, с высунутого языка капала слюна.
–  Толик! – обрадовались они, дурашливо тыкая бутылкой ему в морду, – Третьим будешь? А где Николаша? Ты чего один?
Собака хватала их за рукава и полы засаленных пиджаков, визжала и куда-то тянула. Мужики, почувствовав  неладное, матерясь, спотыкаясь и падая, кинулись за ней.  Прибежали они вовремя. Жизнь из Николаши медленно, вместе с кровью утекала в распаханную кабанами землю. Приступ уже закончился, только лицо ещё оставалось перекошенным. Он тихо стонал.
Мужчины вытащили его на луг. Младший – Андрей, снял с себя рубаху,  чтобы перевязать  рану. А другой – Михалыч,  вынул из-за пазухи, спрятанный на ходу, недопитый «мерзавчик».
– На-ка, полей, чтоб дезинфекция была – он протянул бутылку.
Андрей, как учили в армии, промыл водкой рану, плеснул на рубаху, замотал туго вокруг бедра Николаши.
– Слышь, Михалыч? Ты тут оставайся, а я – за трактором,  в Сосновке сегодня «Беларусь» работает, кукурузу на силос возит – сказал он.
Потом наклонился к раненому:
– Николаша, не вздумай умирать, чтоб дождался меня, понял?
Тот еле заметно кивнул.
Через некоторое время, по некошеному лугу, в сторону райцентра мчался на полной скорости  трактор «Беларусь» с прицепом, огромными колёсами  подминая луговые травы. В прицепе, привалившись к борту, сидел Андрей. На подстилке из кукурузных стеблей лежал Николаша,  нечёсаная голова его покачивалась на коленях парня.
За трактором, порядочно отстав от него, устало трусила собака.
Никто не знает, каким образом  Толик нашёл больницу, как бежал туда тридцать километров. Только, на протяжении двух недель на больничном дворе обитал, неизвестно откуда взявшийся пёс. Сначала его прогоняли, но он всё равно возвращался. Потом, видя, что цуцик дружелюбный и безобидный,  медицинский персонал стал его подкармливать.
Однажды, когда Николаша уже пошёл на поправку и  костылял от своей палаты до  холла с большим окном, он, не веря своим глазам, обнаружил Толика  под этими самым окном.  Пёс, узрев наконец любимого хозяина, радостно, по щенячьи взвизгнул, закружился, завертелся в восторге, пытаясь поймать свой лохматый длинный хвост, а потом стал смешно подпрыгивать, словно хотел допрыгнуть до второго этажа.
–  Толик, друг, это ты, чертяка? Как ты меня нашёл? Нашёл ведь!… – бормотал Николаша. Глаза его наполнились влагой, а  изуродованное нервным тиком лицо, разгладилось и словно бы посветлело.

Comments are closed.