Муленко Александр «Пашкины лоси»

В те никчемные годы, когда зарплату выплачивали не сразу, спасаясь от голода, мы выживали вахтовым методом в Тобольске – впятером. Вместо суточных получали талончики по восемнадцать эквивалентных рублей. Столовая, где можно было на них немного покушать, находилась на нефтехиме, за городом, возле центральной проходной. Попадали в неё единожды – пообедать. Кассирша ругалась, если на сдачу канючили деньги, и предлагала продукты вместо них: старые крупы, вермишели да кости с немногими остатками мяса. Вечерами мы варили из них супы или каши. Наедались не сразу, кастрюля была мала. Кто-то из местных жителей подкинул картошки, а хозяин нашей шараги Попов Серёга Геннадьевич как-то раздухарился и наказал своей сварливой супруге Ирке, чтобы она отдала нам старые позеленевшие сухари – безвозмездно, на праздник, в подарок на Новый год.

— Кто беззубый его размочит, берите и жрите, разобьете на кириешки — хороший хлеб, а ежели ещё и поджарите немножко в духовке, то и вовсе – одно объедение. И не нужно другого. А то, что немного зеленый – так это пенициллин, — острил хозяин, — ото всех болезней антибиотик.

Два больших холщёвых мешка занимала такая щедрость. Почти нетронутые буханки очерствели в кирпич. Время от времени мы стыдливо запускали руки в подарки и насыщались, набивая кишечник.

Многоэтажка, в которой мы проживали, оказалась недостроенной — аварийной. Два первых подъезда были надёжно «заморожены» — забиты снегом. Пустые оконные проёмы чернели в них, словно пробоины после битвы. Два последних подъезда служили для общежития иногородним рабочим. Мы обитали в самой лучшей квартире на восьмом этаже. Ютились в маленьких спальнях: двое в одной и трое в другой. Зал пустовал: продувало, сквозило в межпанельные щели — стыки были плохо законопачены. Обои здесь рассохлись, местами отклеившаяся от стен бумага дребезжала, словно муха, попавшая в паутину. Никудышные батареи «дышали» кое-как. Мокрые валенки, лежавшие рядом с ними, не просыхали даже за выходные. Дополнительное тепло в квартире давали кухонные плиты, в спальнях горели «козлы», — на толстых огнеупорах я уложил вольфрамовые спирали. Понятно, что это электрохозяйство гасилось, когда мы уезжали на комбинат, где трудились до самой ночи – по двенадцать часов. Возвращались озябшие, чтобы отогреться и отдохнуть.

Пашка, живущий со мною вместе, был инфантильным мужиком. В сорок с лишним лет он всё ещё оставался наивным, словно ребёнок. В магазине, случалось, остановится около витрины с игрушками и улыбается всякой плюши — ни оттащить, ни отогнать. Накупил бы подарков и раздавал бы их, не отходя от отдела каждому встречному, его поступки были по-детски напрасными, добрыми. Как-то мы встретили кошку, несущую голубя. Она держала его в зубах. Голубь сопротивлялся. Около подвального окошка вырвался на минутку, но ни взлететь, ни убежать от хищницы не сумел. Одно крыло оказалось поломанным. Вряд ли это сделала кошка. Скорее всего, в полёте птица натолкнулась на провода. Или же отморозилась – голуби любят купаться в лужах. Лопнула теплотрасса, (А где она не трещит зимою во время морозов?), неразумная птичка полощется, словно летом, подставляет себя под воду, вроде бы чистится да греется, а на ветру леденеет. Голубь от кошки отбивался клювом и уцелевшим крылом. Это была неравная битва. Пашка в неё вмешался, как Бог, и нарушил естественный отбор. Кошка осталась с носом, а однокрылый калека перебрался в квартиру на ПМЖ. Он скрывался под койкой у человека, продлившего ему жизнь. Важно они гуляли по комнате, обходя пылающие спирали «козлов», пока я возился на кухне. Второе крыло у голубя так и висело, не поднимаясь, всё время нашей командировки.

— В суп его, — ворчали соседи, — он только гадит и жрёт.
— Воркует…
— В небо твой голубь уже не поднимется…
— Место ему на свалке.

Но Пашка уговаривал наше сварливое братство не серчать и прятал голубя в старый картонный ящик.

— Чего вы напрасно злитесь? Птица — невинное существо.

Понятно, что убирался за ним он ежедневно, не дожидаясь напоминаний. Сразу после работы ревниво заглядывал под кровать – живой ли питомец, выпуская его на волю — потопать.

— Боюсь, я за голубя, Саша, а вдруг его наши куряки поменяют на сигареты?..

Основания опасаться были. В подъезде проживало немало сброда. Время от времени на помойке валялись ощипанные перья и пустые бутылки. Сам же Пашка не курил и не пил спиртного никогда – ни вкуса его, ни запаха не знал. Синицы к нему садились на ладони за крошками, толкаясь от нетерпения. Я же, сколько ни пытался приручить этих птичек, не получилось. Даже обидно… Боятся меня пернатые, а я ведь тоже не злыдень.

На производстве мы выполняли футеровки дымоходных труб, а также обкладывали колонны, на которые опирались огромные шарообразные ёмкости для сжиженного газа — бутадиена. Никакого огня в округе не допускалось, а морозило крепко. Рядом с объектом стояла маленькая биндюжка для дежурных, выезжающих по аварии на ремонты, нефтехимический комбинат повсюду опутан трубами. Если эти ребята скучали без аварийности, мы заходили к ним погреться. Их руководство составляло отчёты в прорабской отдельно от работяг. Время от времени оттуда слышался храп. В помещении у ремонтников, словно в зоомузее, на полочках стояли чучела различных мелких животных и птиц. Возле пожарного выхода висели лосиные рога. Под ними, сидя на лавочке, мы прижимались к отопительным трубам. Пашка ранее где-то слышал, что лоси драчливы, и словно ребёнок с наивностью задавал одни и те же вопросы обитателям этой биндюжки.

— Вы, ведь, поди охотники?

Такими здесь были все.

— А как же… — с достоинством отвечали сибиряки. — Леса в нашей округе много.
— А правда, что каждую осень сохатые сбрасывают рога, а потом у них вырастают новые, лучшие?

Встретив готовые уши, добродушные слесарюги точили лясы, припоминая факты охоты на всякую живность. Даже начальники улыбались и были терпимы к нам – посторонним, по сути, людям.

— И приручаются, и кушают из человеческих рук?:

Пашка располагал к беседе всяких. На полном серьёзе ему рассказывали, что это — сущая правда, что ещё недавно эти огромные твари приходили на окраину леса каждую зиму.

— В то самое место, где вы сегодня живёте. Там стояли деревья.

Район стремительно вырос в последние годы социализма. Вырубки расширили город, а следом зачадил комбинат. Размахи цивилизации напугали животных, и лоси ушли кормиться в таёжные чащи.

— Очень хочется их увидеть…

Мой напарник не унимался. Глядя на чучело филина, рассказывал, что в общаге под койкой у него находится маленький голубь, что с самого раннего детства он любит птиц, хотя ни разу не видел живыми ни филина, ни совы…

— Зато целых два дня у меня в квартире однажды проживал детёныш степной орлицы, наверное, беркут. Папка привёз его из дальней командировки мне в подарок на день рожденья. Я схватил орлёнка в охапку, чтобы немного погладить, но тот клевался, как сумасшедший. Шрамы кровоточили. Я их никогда не показывал мамке, лечился сам. Наша дружба с орлёнком была терпимой. В комнате он ни разу не полетел. Сегодня я уже понимаю, что повсюду мешали стены и мебель. А вот тогда подумал, что этот птенец — нелетучий, и решил его прогулять. Взял старое толстое красное одеяло, в котором родился, накинул его на птицу. Словно ребёнка, закутанного в тряпки, вытащил на газоны и отпустил. Орлёнок взметнулся в синее небо и умчался в направлении гор.

Когда говорили о собаках, получалось, что самая лучшая на свете порода — дворняга. Мне казалось, Пашка лукавит из опасности, что кто-то из завсегдатаев этой биндюжки выгонит нас на холод сиюминутно, ссылаясь на положение дел в производстве бутадиена. Я осторожно напоминал:

— Хватит базарить, пошли работать… А то уже не запустят сюда погреться. Срываем план…

Мы отрывались от батареи и извинялись – чужие люди…

Особенно холодно стало в феврале. Плюнешь, бывало, на рельсы – отскочит льдышка. Уличные работы стали невыносимыми, и Серёга Геннадьевич подыскал нам халтурки неподалёку от общежития – в тепле. Проживавшие с нами в одной квартире люди ушли на побелку подъездов, а мы возились на вилле у тобольского воротилы. Впервые Попов нас туда доставил на иномарке, но, расставаясь, показал тропинку обратно в город. С работы и на работу мы добирались пешими — напрямки. На этой вилле я выкладывал печку, а Пашка топил буржуйку и приготавливал раствор. Отогретые материалы были насыщены водою. Замесы получались жидковатые, но дело спорилось ладно.

В отличие от городского массива дачи великих застройщиков находились в прорежённом лесу. Даже зимою тут пахло хвойностью. В округе не наблюдалось ни души. Только единожды бульдозер, рыча, прошёлся между заборами, расчищая дороги, да спустя какое-то время появились заказчики наших рук: Серёга Геннадьевич и важный с виду татарин – владелец дома.

— Вы не волнуйтесь, Тахир Акрамович, эти люди мартены клали, — обнадёжил его Серёга. – Брака у них не будет.

Словно металлургические печи — одно и то же, что и печи, в которых готовят щи.

— Значит, договорились.
— Вы, Тахир Акрамович, приготовьте в субботу мешки, — поклонился ему Попов, и, принимая расхожую улыбку вместо парадной, обратился ко мне:

— Ты справишься до субботы?..

Я утвердительно кивнул.

— Какого размера?.. Какие мешки? – удивился татарин, не понявший сути подвоха.
— Это такая поговорка, — смущённо вмешался я. — Покудова печка не разогреется, ловите мешками дым.

Баре умчались, а мы остались без пищи. В лесу отоварить наши талончики было негде, и назавтра Пашка взял из дома несколько сухарей, но насытиться ими нам тоже не пришлось. К людям вернулись лоси. Их было двое: мамаша и лосенёнок с виду такой же крупный, крепкий и безрогий. Но очевидно было, что это — неразумный малыш. Он увидел мелкие ягоды за забором, кажется облепиху. Малое неоклёванное птицами деревцо находилось вне досягания животных. Лосененок к нему тянулся, не обращая внимания на железные прутья, отделанные под пики басурманов. На холодном металле висели клочья его горячей шести. Пашка тут же нашёлся:

— Надо его накормить, а то свернёт себе шею.

Он освободил руки из варежек, натолкал в карманы телогрейки самых крупных сухарей и беспечно отправился к лосям, словно они — деревенские лошади, послушные людям. Животные растерялись от смелости, с которой приближался к ним человечек, не зная, какого он нрава – добрый или недобрый. Хотели, было, податься обратно в сторону леса, я видел, как мамаша уже поджалась для разворота, но Пашка тихо присвистнул им, словно собакам, достал из кармана хлебушек, и пришельцы рванулись к нему навстречу, разбивая сугробы в снежную пыль. Верхняя губа у всякого лося больше, чем нижняя, теплее и мягче. Пар валил у них из ноздрей, изо ртов, когда они хрустели кормёжкой. Вернувшись к работе, Пашка утверждал, что оба лося дышали молоком. Это была неправда. Таёжные звери пахнут иначе.

Ночью я плохо спал. Соседи тоже ворочались, кряхтели. Или я раньше не обращал на это внимания, или какая-то аномалия охватила наше жилище. Может быть, нахлынула магнитная буря или ветер за окнами подогнал тяжёлые тучи, полные снега? Ныло, болело тело, хотелось кушать. У Пашки под койкой шарахался голубь, махая уцелевшим крылом. Я догадался, что его ломает от болей не меньше, чем меня, он же – вовсе калека. Светился «козёл». Притянутая его теплотою птичья пушинка вспыхнула и сгорела, витая по комнате, за нею – вторая. Я осторожно поднялся, выдернул из розетки электрический шнур и подался к соседям. Люди во сне ругались. Старик Гопкалов искал зелёную трёшку, которой не хватало, чтобы опохмелиться, он возвратился в социализм. Витька Патлатый – расхожий столяр отчитывал супругу за измену, а Вовка Хватов –  просто рабочий закусился с начальством. Его дебаты о достойной зарплате шли вперемешку с похрапыванием, с кашлем; слышался мат. Опираясь на нецензурность, Хватов кому-то грозил. Днём эти люди носили маски и подобострастно улыбались Попову на всякую его шутку, порою недобрую, злую. Чтобы не случился пожар, в их комнатушке я тоже обесточил обогреватель и вернулся в свою конурку для продолжения сна. Темень была неполной. Спираль у «козла» ещё вишнёво светилась, пушинки летали, но не горели. Пашке пригрезились его питомцы. Сначала он ворковал по-голубиному, потом ласкался лицом о подушку, причитая: «Бедное ты — животное, скоро ты будешь рогатое, сильное. Я положу тебе в губы хлеба». Он никогда не ругался, терпел любые насмешки. Только во время сна у человека на лице проявляется его настоящая сущность. Размышляя об этом, я тоже вскоре заснул, а утром объяснялся за паникёрство, в котором обвинили соседи. Голубь носился по комнате, не давая себя поймать.

One Response to “Муленко Александр «Пашкины лоси»”

  1. mama005:

    Душевно…..

    Удачи и творческих успехов