Кириченко Елена, рассказы

 На грани

Промозглый мрачный день. Зима одаривает не искристым белым снегом и легким морозцем, а колючим ледяным ветром, мелким градом вперемежку с дождем и чавкающей под ногами грязью. Какая-то сечка (то ли дождь, то ли снег) бьет по стеклу, и из теплой уютной комнаты никуда выходить не хочется. Но срочное дело выталкивает взашей на улицу. Мало того, что надо идти, а еще и быть в лучшем виде, в бодром и приподнятом настроении. Дело важное и надо не подкачать. Привела себя в порядок, принарядилась, собрала всю бодрость и энергию, аккуратно сложила в папку бумаги и глянула на часы. Все в порядке, да к тому же и заблаговременно.
Хоть на улице было слишком уж неуютно, и обжигающая сырость пробирала до костей – шла уверенно и быстро. Забрызганные грязью машины мчались с двух сторон непрерывным движением, у некоторых уже зажглись фары, мол, с нами не шути. Но я шла вдоль трассы, закрывая лицо поднятым воротником, и мне совершенно до них не было никакого дела. Только все чаще автомобили начинали сигналить, визжали тормоза, и из открытых окон вылетали режущие осколки водительского мата.
Я очень спешила, но все же пришлось остановиться. Неспроста ведь все это? Да, неспроста… Посреди дороги стояла собака, овчарка. Она была тощая, больная и явно старая. Черно-серый окрас покрылся сединой, шерсть свалялась, стала мокрой и грязной. Собака стояла неподвижно, не опуская головы, и своими отчаянными, умоляющими глазами смотрела навстречу несущемуся транспорту. «Самоубийца!» – мелькнуло у меня в голове. И не ошиблась. Глаза собаки ждали, просили, умоляли быстрой смерти.
Жутко! Но меня, как магнитом, приковало к этой трассе. К своему несчастью, стала свидетелем страшного таинства.  Жизнь и смерть стоят на одной грани и властно смотрят в глаза друг другу: «Ну, а кто же сегодня сильней?» Мне было уже плевать на срочное и важное дело. Я поняла, что перед лицом жизни и смерти, когда они сливаются воедино, все остальное —  суета сует.
Зверь всегда погибает стоя. И собака по-прежнему стояла не шевелясь. Движение машин продолжалось. Водители, как могли, объезжали ее. Наконец один автомобиль  затормозил, шофер дал знак следующему за ним, и движение пошло на спад. Тот, который остановился первым, пытался вытолкнуть овчарку на тротуар. Она упиралась. Тогда подрядился на помощь еще один. И только силком им удалось вытащить  собаку с проезжей части. Я кинулась к ней, стала заговаривать, пыталась погладить. Собака гордо от меня отвернулась.


Движение машин опять усилилось. За рулем автомобилей были уже другие  водители, которые и не подозревали о совсем недавнем происшествии на этой дороге. Как хорошо, что беда миновала! Нужно теперь разобраться с лихорадочно мельтешащимися мыслями, а потом уже и с делами. Но новая неожиданность не позволила этого сделать. Собака, для себя уже все решившая, собрала старческие силы и опять резко бросилась навстречу движущемуся транспорту. Только миг она встречала смерть стоя. Заскрежетали опять тормоза, и овчарка, как подкошенная, упала на асфальт.
Помню побелевшее лицо водителя, растерянные глаза и … тишину. Мужчина оказался интеллигентом, даже в сердцах не смог выругаться. Не смог и уехать от лежащей собаки, вышел из машины, наклонился над ней. Сдерживая свои нахлынувшие чувства и слезы, я тоже кинулась к сбитой овчарке. Подхватив ее под передние лапы и прижав к себе, потащила тяжелую ношу на тротуар. Водитель, сбивший собаку, неуклюже мне помогал. Мы уложили ее на остановке под лавкой. Осмотрели, она была жива и, к нашей радости, почти цела. Сочилась только кровь с одной лапы, но кость была не повреждена. Упала собака от удара машины, но недаром ведь так визжали тормоза, шофер сделал все, чтобы сохранить ей жизнь.
Мы остались с собакой вдвоем, она  под скамейкой, я – на скамейке. Пальто оказалось в грязи, крови, воде, липли мокрые снежинки и тут же таяли. Лицо мое было ужасно: косметика, слезы, мокрый снег смешались в однородную массу. Рядом лежала грязная, со сбившимися клочьями собака, около ее передней лапы  краснела маленькая лужица.
Теперь я была похожа скорее на безумную, чем на деловую даму. А люди всегда стараются побыстрее проскочить мимо безумных. Так меньше проблем. Поэтому хоть на нас и поглядывали, но не затрагивали. И вновь ожившие мысли могли беспрепятственно набирать силу.
Я все старалась понять: « Что, что толкало собаку на самоубийство? Старость? Болезнь? Бездомность? Что?» Вновь проснувшейся и такой знакомой болью сознание взорвалось: «Предательство!» Да, предательство! Оно, и только оно, лишает живое существо веры, надежды, любви и самой способности жить. Каким образом предал друга  хозяин – уехал в другой город, а ее оставил или выгнал старую за ненадобностью – это уже неважно. Главное – предал, предал ту, которая сама предавать не умеет. Не дал собакам Творец этой способности, оставив самым верным  существом на Земле!
— Милая, — заговорила я к собаке. –  Зачем же ты так? Зачем самовольно лишаешь себя жизни? Ты думаешь, одну тебя только предали? Мне ведь тоже предательство хорошо знакомо. А я вот выдержала, живу еще, по важным делам спешила. Если бы ты не стояла, как вкопанная посреди несущихся машин, а на тротуаре на меня посмотрела, то не  увидела бы никаких признаков страдания и боли. А теперь, конечно, я такая же грязная и жалкая, как и ты. И теперь уж явно не образец для подражания.
Собака недоверчиво покосилась, а потом пристально посмотрела в мои глаза. Я потупилась, и мне пришлось сознаться:
— Не веришь мне, отчасти ты права. Я тоже после предательства долго была на грани. Да, это у вас, у собак, не принято предавать. У нас же, у людей, такое случается сплошь и рядом. А хозяин твой ведь человек. А у человека оно, предательство, видно, в крови. Вот посмотри на этих двуногих, что мимо нас тут снуют. Каждого из них кто-то предал, и почти каждый тоже предал кого-то. Так что, голубушка, не одни мы с тобой тут такие. А жить как-то надо.
И заговорив о жизни, я наконец-то вспомнила о своем срочном и важном деле. Наверно, до сих пор  меня ждут! Знают, что раньше никогда не подводила. Надо бежать! Перевязала носовым платком собаке рану. В сумке оказались салфетки, которые помогли и мне принять более-менее нормальный вид. Ведь нужно все-таки попасть на запланированную встречу.
Погладив собаку по голове, рядом положила несколько штук печенья. Это все, что было в моей сумке.
— Ты, если хочешь, подожди меня. Я быстро сбегаю по делам, а потом столкуемся с тобой. Может у меня захочешь доживать свой век…
Важное дело мое разлетелось в пух и прах, но я не очень-то переживала. Перед искренностью и обнаженностью чувств, чему была свидетелем, все казалось мелким и ничтожным. Захотелось быстрее вернуться к собаке, и я помчалась к прежней остановке. Ее не было… От этого места прошла три остановки в одну сторону и три – в другую.  Всматривалась в дорогу и в обочину. Но того, чего больше всего боялась увидеть – не увидела. От сердца отлегло.
Опять вернулась к остановке и тут только заметила, что не было не только собаки, но и печенья.
Может, будет все-таки жить?
Мы-то живем…

 Комочек из жизни

Крохотный черно-белый комочек опустился в раскрытые ладони. Сотрудница спешила удалиться. Быстро сказала на прощанье: «Только тебе я доверяю котенка сразу на второй день после открытия глазок. Знаю, ты выходишь». Дожидаться моего ответа не стала, исчезла мгновенно. Я глупо и наивно улыбалась пушистому чуду, а оно, чудо это, заявило о себе сразу же неугомонным писком и беспокойным поведением. Я, явно, сильно уж отличалась от его матери. Заменять же ее, хочешь или нет, все-таки надо. Какой же наивностью с моей стороны было предполагать, что котенком займутся дети. А, может, я не решила им доверить младенца, хоть и звериного… Ведь я все-таки мать, к тому же, с опытом. Вот и баюкала на руках орущий комочек, пичкала молоком из медицинской пипетки. Все позади…
И вот у нас в доме красавец-кот в контрастной черно-белой шубе. Гордый, независимый, с диким нравом. Неподступный и недоверчивый – и это на всю жизнь. Никого не любящий, почти никого. Из всех членов семьи выбравший только меня. Ходящий за мной по пятам, из комнаты в комнату. Тихо и неподвижно наблюдающий за всеми моими домашними делами, но никогда не мешающий их выполнять.
Только ему была интересна моя деятельность, когда поздними вечерами, под настольной лампой, я что-то писала на тетрадных листочках за письменным столом. Он всегда был рядом в такие минуты. Уверена, что это были его самые любимые в жизни минуты. Находясь на письменном столе, рядом с этими листочками, внимательно и неотрывно следил за движением моей руки по бумаге, вглядываясь в каждую букву.  И так все четырнадцать лет. «Профессор», — шутили мы. В последние годы старческими подслеповатыми глазами ему все трудней было видеть то, что я пишу. И он опускал голову все ниже и ниже, почти носом уткнувшись в мои листочки. Неотступно следовал за мной к компьютеру, вглядываясь то в монитор, то в клавиатуру. Мой постоянный соавтор. Все четырнадцать лет жил моей жизнью. Эх, Барсик, зачем? Разве не ведомо тебе было от матери-Природы, что жизнь-то одна? И каждому надо прожить свою жизнь, а не чужую.
Устраивал в доме разгром, когда я уезжала. Сбрасывал на пол вазы, цветочные горшки, книги, бумагу, посуду. Домашние понимали, что это от отчаяния, от разлуки. От жуткой тоски. Понимали и терпели. Он не хотел ждать меня тихо и спокойно. Боролся с горем, сопротивлялся. Никак не хотел мириться с моим отъездом. Всегда был отчаянным и смелым, сильным и своевольным.
Он первым показал нам власть Времени. Через четырнадцать лет у меня вновь на раскрытых ладонях невесомый комочек. Я не чувствую веса, протягивая его ветеринарному врачу для лечения. Но доктор ясно дает понять, что со Временем он тягаться не в силах. При майском восходе солнца с дрожащих ладоней слетела пушинка. И я вдруг понимаю, что так бездумно-отчаянно ждать моего возвращения домой уже никто не будет. И никто не будет ежедневно интересоваться моей писаниной. И никто не будет жить только моей жизнью. Все правильно, каждый живет своей. Вот только жаль, что мой четвероногий друг этого так и не понял.

Гуляй-страна

Обычно доктор Ким внимательно и чутко выслушивал своих клиентов. Но сейчас он вдруг почувствовал душевный дискомфорт. У врача так быть не должно. Но к досаде Кима, так было. Когда пациенты затрагивали эту тему, к доктору подступала знакомая мрачность и колкая тревога. И появлявшиеся чувства, невольно обретенные в профессиональной деятельности, заставляли его делать нечто бОльшее, нежели лечить пациентов. Да, он тоже должен стать буревестником в этой стране, родной, с детства любимой и такой непонятной сейчас. В конце-то концов, высказать свое мнение на волнующую проблему он обязан хотя бы потому, что он врач! Как же все-таки не просто – соответствовать профессиональной этике. И вот сейчас, неужели вновь пациенты с подобной проблемой?
— Доктор, мы каждую минуту пытаемся помочь нашему мальчику, но, увы, все тщетно. Ничего у нас не получается. Вернее, то, что случилось с Эриком, нашим сыном, так неожиданно… — женщина на приеме у врача пыталась выглядеть достойно, поэтому слова тщательно ею подбирались и пока еще логично следовали друг за другом. Но материнским чувствам никогда не совладать с логикой, и далее последовал только набор слов, отдельных выражений: «…такой ранимый, мой мальчик, традиция, национальный праздник, дельфины…»
Доктор не смог удержать непрофессиональный вздох. Опять эти дельфины! Как часто набор привычных слов, в разном порядке, он стал слышать в своем кабинете. Все чаще и чаще. Но хватит трусить! Хватит удерживать эти слова заточенными в медицинских стенах. Именно он, врач Ким, пишущий  диссертацию на тему «Влияние традиций и национальных праздников страны на психическое здоровье молодого поколения», должен смело распахнуть двери своего медицинского кабинета и обнародовать данные собственных психиатрических исследований за последние годы.
А сейчас перед ним вновь стояли очередные отец и мать некого, пока еще незнакомого ему Эрика. Но с которым он обязательно познакомится. Видимо, Эрик тоже вскоре ступит на проторенную дорожку, став одним из его пациентов.
Отец мальчика бережно отстранил свою жену от дальнейших объяснений и попытался сам донести доктору наболевшее:
— Эрик с детства у нас так тянулся к природе! Его интересовали разные жучки-паучки, травинки, цветы. Ну, в общем, все мыслимые и немыслимые растения и животные. Но когда он впервые увидел дельфинов, то прямо заболел ими! Конечно, в хорошем смысле этого слова. Наш мальчик взрослел, а дельфины… Они стали вдохновителями и его творчества, и новых познаний. Эрик стал творить! Воодушевленно, самозабвенно. Все стены нашего дома увешаны его живописью, художественными фотографиями. А потом, на удивление нам с матерью, стали рождаться у сына стихи – и все о море, дельфинах. Мы удивлялись, так как ни я, ни жена даже несколько слов в рифму связать не смогли бы. А тут даже не стихотворения, а баллады целые у него получаться стали. И откуда только талант у нашего мальчика, да еще такой разносторонний?
Уф, у доктора отлегло от души! Это, к счастью, не то, что он думал. Да, вновь «дельфинная» тема, но какова! Здесь дельфин – Муза, источник вдохновения, творчества. Может, и диссертация его неактуальна, далека от реальной жизни? Может, накручивает он себя, специально отбирая только трагические моменты… Но почему при таком раскладе мать мальчика то достает скомканный носовой платочек, то прячет? То открывает свою дамскую сумочку, то машинально вновь ее закрывает? И так множество раз…

— Доктор, все этот праздник, посвящение… Точно помню, все с него и началось. Нет, наш мальчик участия не принимал, он только был зрителем на побережье, — мать опять стала безостановочно открывать-закрывать сумочку.
Муж успокаивающе положил руку ей на плечо и взял инициативу в разговоре:
— Как мы могли его не брать на национальный праздник? Вы ведь знаете, отлов дельфинов – это традиция в нашей стране, традиция наших предков. Народное гулянье.
«Черт бы побрал всех нас с этими варварскими традициями! С этой гремучей дикостью в цивилизованном веке. С этим позорищем на всю Европу, да что там —  Европу, на весь мир!», – но мысли эти, теперь ежедневно сидящие в мозгу врача противной занозой, высказывать вслух несчастным родителям он не мог.
— Мы стали его готовить заранее, ведь он родился мужчиной. И через пару лет ему там, на островах, предстоит участвовать в этом празднике. Предстоит посвящение в мужчины. Мы ведь тоже, как наши деды и прадеды, прошли через это. Иначе затюкали б, обвинили бы в неуважении традиций предков.
— А вот испанцы Каталонии смогли поспорить с  наследием своих предков, запретив корриду, — не выдержал доктор и укоризненно посмотрел на отца. Но тут же вспомнил о профессиональной этике и вновь обратился к истории пациента.
— В тот день с Эриком произошла истерика. Дома он рыдал, бился в судорогах, кричал: «Я не хочу быть мужчиной в этой стране! Я не хочу жить там, где я должен убивать лучших друзей! Я не хочу участвовать в этой резне! Отец, ты ведь слышал, что гринды кричат как дети!» После затих, обессиленно шептал: «За что, за что убивают их, таких беззащитных, доверчивых, любящих нас?» Доктор, а потом вдруг стал молчать, ушел в себя, не хочет ходить в колледж, сидит за закрытой дверью. Почти не ест. Но рисует, рисует безостановочно. Только работы его уже не солнечные, не светлые, а сплошь все черные, серые, темно-багряные. И в тетрадочке (мать заглянула, когда он спал) уже нет стихов,  появилась проза. Небольшие такие отрывки, наброски, где все тоже мрачно, угрюмо. Но особенно  встревожили вот эти слова, которые мы увидели на листочке сегодня. Они и побудили нас прийти к вам, доктор.
Врач из отцовских рук взял клочок бумаги, где острым мальчуковским почерком было написано: «Мои друзья! Я не оставлю вас в самый страшный день. В день людского глумления и предательства, в день позора моей страны. Я буду с вами рядом. Я смогу».
Ну вот, подтвердилось вновь… Доктор встрепенулся. Рано радовался, «дельфинный» диагноз в чутких душах проявляется всегда почти одинаково.
— Быстрей в машину! Едем к вам домой, мне надо увидеть мальчика. – Ким вспешке заполнял свой чемоданчик новыми транквилизаторами, медицинскими баночками, бутылочками, шприцами. Отец стал торопливо выводить из кабинета пошатывающуюся мать.
А в это время их Эрик стремительно и смело бежал по водной дорожке, известной только ему одному. Спешил к своим давним, верным друзьям. И блестяще-сиреневые, бирюзовые, фиолетовые, ярко-оранжевые дельфины, точно такие, как на его первых задорных картинах, изо всех сил били хвостом и плавниками, мчались к подростку. И разноцветный фейерверк водных брызг яростно и высоко  взлетел над морем, оповещая Гуляй-страну о вновь наступившем национальном празднике.

One Response to “Кириченко Елена, рассказы”

  1. tiger:

    Понравился рассказ! Добрый и вселяющий надежду на хороший исход. Есть небольшие шероховатости стиля, но это дело поправимое. Удачи автору!