Черкашина Елена «Спутница»

Лес спал. Сиреневые кроны сосен спускались к самой земле, едва колышимые ветром, с кончиков иголок на землю капала роса, а чистый воздух был пропитан всевозможными запахами, из которых один особенно волновал и будоражил её. Кровь! Это была кровь: свежая, струящаяся, остро бьющая по нервам, по ее тонкому осязанию, пронизывающая всё ее существо.
Волчица подошла ближе и, слегка поведя носом, увидела человека. Он лежал, неловко подвернув руку, и из его шеи сочилась алая влага. Она принюхалась. Живой человек! Несколько раз обойдя вокруг, волчица убедилась, что он лежит здесь недавно, а причиной тому – множество следов других человеческих ног: следов злобных, агрессивных, оставленных теми, кто хотел смерти. Она знала, что такое смерть. А потому подползла вплотную и, вытянув морду, начала своим мягким, теплым языком слизывать эту кровь. Она лизала и лизала: так долго, что голова закружилась от страшного желания, но она не посмела, а, добравшись до раны, продолжала лизать, осторожно, бережно, пока не увидела, что темная струя иссякает, будто закрывается невидимый источник, и теперь смерть отступила. Пока отступила, — ушла туда, за деревья, спряталась в глубине леса до поры. Почувствовав это, волчица встала и, опустив голову, посмотрела на человека. Его синее лицо казалось безжизненным, но ресницы трепетали, и легкое дыхание согревало воздух вокруг. Волчица постояла немного, а потом, повернувшись, решительно побежала прочь.
Шелтон повернулся – и проснулся. Несколько минут он лежал, пытаясь понять, где он и что с ним, а затем, внезапно почувствовав резкую боль,  застонал и схватился за рану. Разрез на шее почти затянулся свернувшейся кровью, но он понимал, что перевязка необходима, а потому нашел какую-то тряпицу в своем мешке, и неуклюже обмотал ею шею. Голова кружилась, руки дрожали. Потерял много крови, — догадался он. Но что же произошло?  На него напали, — ради чего? Увели коня, забрали оружие, все припасы, вывернули наизнанку мешок. Ничего не осталось, только нож, который он спрятал глубоко в сапог, и ничего не стоящее барахло. Одежду не сняли: побрезговали, наверное. Сапоги старые, изодранные в дальней дороге, никому не приглянулись. Хорошо, что он догадался одеться попроще, а то лежать бы ему сейчас голым и босым…
На востоке, розовея между деревьями, занималась заря. Внезапный шорох привлек его внимание, и он машинально потянулся за оружием, но ничего не нашел, и тогда выхватил нож. В стороне, замерев, словно тень, стояла волчица. В ее зубах еще постанывал живой зайчонок. Она перехватила тушку, крепче сжала зубы и вдруг сделала шаг навстречу человеку.  Шелтон застыл. Во рту пересохло, он хотел закричать, но в этот миг животное положило свою добычу на землю и, облизнувшись, быстро скрылось в лесу.
Ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что происходит. Волк отдал ему зайца! Принес и положил у ног человека свою еду! Как? Зачем? Шелтон не знал, но, поразмыслив, потянулся за зайцем, и скоро уже снимал с него шкурку, разжигал огонь, а еще через полчаса аппетитно вгрызался зубами в свежее мясо.
Мысль о волчице неотступно преследовала его. Что хотел зверь, отдавая ему свою добычу? Разве волки делятся с кем-либо? Непостижимо! Он почувствовал, что голова стала вялой, сонливость застилала глаза, и, отдавшись в ее сладкую власть, уснул прямо у костра.
Волчица следила за ним, лежа в укрытии, и лишь иногда поднимая голову, чтобы лучше рассмотреть, что делает человек. Когда он уснул, она встала, встряхнулась,  и побежала охотиться,  – для себя.
Ночь выдалась холодной, сырой воздух пробирался сквозь одежду, доставал до костей. Шелтон дрожал, жался поближе к огню, вздрагивал от каждого шороха, и – думал. Нужно продолжить путь, нужно добраться до дома. Но это – многие, многие мили. У него нет коня, нет еды, нет денег: как он пойдет? Голова уже не кружилась, как раньше, но все же слабость  мучила его: где взять силы, чтобы идти? Лес скрипел, что-то шуршало в глубине сосен, и где-то там, он знал, лежит зверь, который почему-то не нападает на ослабевшего человека, а пристально наблюдает за ним. Что нужно этой волчице? Она уже не молода, как заметил Шелтон, но все еще полна сил; шла бы себе охотиться. Но она не уходит, а тихо лежит в кустах, сверкая на него своими глазами…
Под утро он не выдержал: уснул, а когда свет прямых солнечных лучей разбудил его мягким теплом, открыл глаза, – и обнаружил, что она опять приходила, и на этот раз оставила небольшую серую крысу. «Я не ем крыс», — подумал он, разглядывая мертвую тушку с отвращением, но немного погодя разделал ее и опять стал есть. Мясо попахивало, но без него не будет сил, и Шелтон заставил себя разгрызть и обсосать все косточки.


После завтрака он встал и приготовился идти. Поправил одежду, крепче затянул пояс, — мешочек с деньгами с него срезали, и уныло висящие кончики бечевки, на которой он висел, представляли жалкое зрелище. Шелтону стало не по себе, мысль о том, как он пойдет дальше, опять вернулась к нему с тоскливым ощущением неуверенности и беспокойства. Но все же он поднял свой ничего не весящий мешок и, накинув его на плечо, не торопясь зашагал по тропе. «А как же зверь?» — подумалось ему, и  он обернулся. За спиной было тихо: возможно, волчица ушла охотиться. «Вот будет сюрприз, если она побежит следом!» — и он, улыбнувшись, продолжил путь.
Она не торопилась: знала, что нагонит человека, — а долго и напряженно охотилась. Теперь ей нужно было прокормить двоих: себя и его, и его порция должна быть больше. Почему она это делала? Она не знала, но, следуя какому-то необычайному инстинкту выживания, взяла на себя то, чего этот человек делать не мог, потому что очень скоро слабость затуманит ему голову, и он упадет без сил. Ей удалось поймать небольшую цаплю, задремавшую в кустах, и, спеша, пока добыча не остыла, волчица бросилась по следам человека.
Он лежал у подножья ручья и смотрел в небо. По лбу стекали капли пота, выступившие от резкого головокружения, и сильная бледность покрыла лицо. Она подошла так тихо, что он не услышал, и остановилась почти рядом, затем выпустила тело цапли,  и исчезла так же бесшумно. Человек увидел лишь тень, — и вздрогнул, но затем его взгляд упал на белоснежную птицу,  на капли крови, стекающие по перьям, и он понял. Почему-то он улыбался, когда потянулся к цапле, и потом, когда разжигал огонь и опалял птицу на костре, улыбка не сходила с его лица. Волчица наблюдала издали, не сводя с него внимательных глаз, и лишь когда человек поел, расслабилась и медленно ушла вглубь леса.
Несколько дней он шел по лесу, не встречая людей, не видя человеческого жилья. Волчица неотступно следовала сзади, и Шелтон, не имея другого собеседника, начал незаметно для себя разговаривать с ней.
— Ну, что, подруга, все идешь? – говорил он ей, слегка оборачиваясь и поводя глазами. – А я вот и не знаю, дойду ли. И на лошади путь неблизкий, а теперь, сама понимаешь…
Волчица прислушивалась к звукам человеческого голоса, поворачивала голову, тонко принюхивалась; ей казалось, что, когда человек говорит, он пахнет совсем по-другому: к запаху примешивалось что-то очень доброе, не внушающее опасений, а потому она придвигалась все ближе и ближе, и уже не пряталась в кустарнике, а давала себя рассмотреть.
— Да я вижу, ты тоже жизнь повидала, — продолжал Шелтон, останавливаясь и с улыбкой глядя ей в глаза. – Откуда ты такая? Серая, пушистая, шкура – теплая, наверное? С такой шкурой не пропадешь, а мне вот несладко приходится…
По ночам, действительно, подмораживало, и Шелтону приходилось нелегко, он все время ворочался, подставляя огню то один, то другой замерзший бок.
— Мне бы твою шкуру! – бормотал он, а потом спохватывался, будто она могла понимать его, и  поправлялся: — Нет, нет, не бойся, твоя шкура при тебе останется.
Подумав, он рассказал ей свою историю. Это было вечером, когда он, на шестой день пути, как обычно, развел костер, а спутница легла поодаль, пристально наблюдая за человеком.
— Ты понимаешь, — говорил он, — я ведь из небогатой семьи. У нас – семь братьев, и каждому надел достался – вот такой, малюсенький, да и земля плохая, ничего не растет. Камень на камне. А у меня – семья. Детей, знаешь, сколько? Трое! И все – сыновья. Что я им оставлю, когда вырастут? Вот я и решился немного подзаработать. А у нас ведь и заработать негде. Вот и поехал на юг, там, в порту, всегда можно устроиться. Мешки таскал, помогал причалы строить. Всю работу делал, ничего не чурался. Трудно было, да и голодно, все экономил, для семьи собирал. А теперь вот – ничего и не привезу…
Шелтон горько застыл, подумал.
— Ну да ничего, лишь бы самому добраться, а дома, — это дома.
Лицо его стало ласковым, улыбка не сходила с губ, глаза мечтательно смотрели на белые блики огня.
— Ждут меня дома, — тихо сказал он и опять надолго застыл.
Она слушала, щурилась на огонь, прижималась к земле всем телом, а уши ее, чуткие, острые, внимали всем звукам леса. Человек не слышал того, что слышала она, а потому и не знал, что уже третью ночь к нему вплотную подходят другие волки. Подходят,  но держатся вдали, не нападают, потому что присутствие незнакомой волчицы смущает их. И не посмеют напасть, пока она рядом, хотя это – их территория, и человек – их добыча по праву. Но вот охота стала труднее: она не могла отойти далеко, опасалась, что волки, не видя ее, осмелеют…
И все же беда случилась. Почти весь день она ощущала присутствие чужого запаха, нервничала, жалась ближе к человеку, словно желая его защитить, но голод заставил ее задержаться и пойти по следу заячьих лап. Зайчонок попался никудышный, всего-то уши да хвост, и уже трепетал в зубах, раздражая и без того сильный аппетит, как вдруг она услышала крик, – и рванула, бросилась так, что захрустели сучья. Она ворвалась в гущу стаи, которая злобно окружила человека и скалилась сильными, мощными клыками,  – ворвалась и, закрутив хвост, остановилась прямо перед сородичами. Всем своим видом она сразу же дала понять: не дам! Не позволю!!! Человек схватил палку, крепко вцепился в нож, но она знала, как жестока голодная стая, потому что сама была волчицей, и сама нападала не раз и на лошадей, и на крупных оленей. Она зорко следила глазами, едва поводя ухом, и видела, как опытные волки уже заходят сбоку для броска, и как напряжены другие, более молодые. Но никто не решался напасть первым: каждый знал, что лучше сражаться с двумя самцами, чем с одной самкой, особенно когда она защищает. Только – кого? Кого и почему защищает эта незнакомая гостья? Не свой выводок, не свою стаю, а – человека… Это смущало волков, а потому они стояли, не рискуя напасть, пристально вглядываясь в молчаливый оскал ее клыков. И – стали потихоньку отходить, отодвигаться вглубь чащи, пока не исчезли все, один за другим, как серые тени.
Она проводила их глазами, убедилась, что все ушли, и только тогда обернулась к человеку. Тот был бледен, но держался крепко на ногах, и посмотрел на нее решительно, прямо.
— Ты думаешь, они ушли? – спросил он. Она вильнула хвостом. Потом резко развернулась и, будто что-то вспомнив, побежала в лес, но через  минуту вернулась: зайчонок еще дергал лапами, и человек взял его за уши и прикончил ножом.
Она села рядом, уже не боясь, не вздрагивая от каждого движения человека, села и напряженно рассматривала, как он снимает шкурку, как делит зайца, а потом протягивает ей ее долю. Взяла аккуратно зубами – и пошла в сторонку, наслаждаться каждым кусочком, слизывая с усов алую влагу…
Глубокой ночью, ощутив нечто странное, Шелтон открыл глаза. С одной стороны его согревал костер, а с другой, тесно прижавшись к нему боком, – волчица. Она была теплой, приятной, и, хотя ее запах и близкое присутствие слегка смущали его, Шелтон не отодвинулся, а лишь повернул удобнее голову и опять уснул.
Наутро, не обнаружив ее рядом, подумал: «Охотится, кормилица», — и спокойно продолжил путь.
Несколько часов спустя лес поредел, и показалось чистое пространство полей. Шелтон вздохнул облегченно: море, скоро море, а значит, и поселения, и люди, к которым он мог обратиться за помощью. Покидая лес, он обернулся: «Где же ты? Хоть попрощаться, спасибо сказать…» Но ее не было, и тогда человек, посмотрев последний раз сквозь тонкие кроны деревьев, зашагал дальше.

— Ты говоришь, — волчица? И она следовала за тобою по пятам?! – дальний родственник, у которого Шелтон нашел приют, поднял, а затем резко опустил на стол кружку с элем. – Оборотень! Это – оборотень!!!
Шелтон застыл, страх холодной струйкой пробрался в сердце. Не может быть! Семь дней идти рядом с оборотнем, спать бок о бок, делить еду… Он опустил голову:
— Да нет, какой оборотень, — настоящая, живая волчица. Просто шла рядом, других волков от меня отгоняла…
О том, что она кормила его всё это время, он не сказал ни слова: не хотел выглядеть странным, да и понимал, что никто ему не поверит. Родственник склонился к самому его лицу, зашептал оживленно:
— Здесь их много, оборотней, целые семьи. Днем – люди как люди, а ночью – волками, охотятся. Я вот слышал…
Шелтон досадливо поморщился, но, не желая обидеть, дослушал байку до конца. А когда в доме стихло и все уснули, вышел во двор, обернулся в сторону леса, темнеющего вдали, и долго прислушивался. То ли ему казалось, то ли на самом деле ветер донёс запах волка. «Да нет, — подумал он, — если бы она подошла, собаки такой лай подняли…»
Погостив два дня, он продолжил путь. Но теперь шел вдоль берега моря, не углубляясь в лес, потряхивая мешком, который добрые родственники щедро наполнили припасами. Шел и неотступно думал о ней. Кто она? Почему помогала? Ведь дикий зверь … Или, все же – оборотень? Мысли напряженно крутились в голове, волновали, заставляли все время оглядываться: не появилась ли, не бежит ли следом? Он и боялся этого, и ждал…
Она пришла так тихо, что он даже не понял, откуда; он как раз устроился на ночлег в ложбине, защищённой от моря и ветра. Пришла и прилегла в сторонке, поблескивая спокойным светом глаз. Шелтон приподнялся, вгляделся в её знакомый облик, – и вдруг понял, что обрадовался. Мысли, мучавшие его, исчезли. Эта волчица была ему другом! И он поспешно полез в мешок, достал кусок бекона,  и, не жалея, протянул ей.
Она повела носом, слегка заволновалась, и, подумав, чуть-чуть придвинулась к нему.
— Ну, смелее, — сказал Шелтон.
Звуки голоса придали ей уверенность. Волчица встала и, нервно приседая, подошла, но не вплотную, а ровно настолько, чтобы, сильно вытянув шею, дотянуться до куска. Быстро схватила – и отбежала, в тени ночи устроилась есть, аппетитно облизываясь и щурясь на огонь.
… Они шли вместе еще день или два, и Шелтон, оборачиваясь и подзывая ее, рассказывал ей о своих мыслях, планах. Она бежала едва ли не рядом, и иногда Шелтону казалось, что с ним – его пес.  А потом случилось то, что и должно было случиться.
На привале, когда они по-братски делили последние куски сыра и хлеба, Шелтон попробовал погладить ее. И, хотя волчица вся напряглась, но все же позволила прикоснуться к своей спине. Он провел рукой по шерсти: густой подшерсток оставлял ощущение тепла, упругости. Шелтон запустил пальцы глубже, и вдруг замер, пораженный. То, что он нащупал, моментально объяснило ему все:  и странное поведение зверя, и его привязанность к человеку, и заботу, и то, почему она так преданно бежит за ним с самого начала пути…
На шее, там, где тонкая шерсть была стерта, он ощутил следы ошейника! Видимо, грубый металл повредил кожу, и до сих пор оставались плотные, набухшие рубцы. «Так вот, в чем дело, — думал он. – Ты жила среди людей! Возможно, была приручена еще щенком, а потом – убежала. Потому-то и не боишься меня».  Теперь он смотрел на нее совсем другими глазами! Не оборотень, а – просто прирученный зверь!
Она хотела вырваться, но он не дал, а крепко, уже не боясь, обнял ее за шею и долго гладил: так, как гладят верного, любимого пса, похлопывал по спине, что-то приговаривал мягко и ласково…
Она все же ушла, но уже потом, когда человек достиг своего дома. Они попрощались на берегу, недалеко от селения, и она долго провожала его глазами, а потом сидела до самого вечера, прислушивалась к запахам человеческого жилья, поводила носом, перебирала лапами, нервно оглядывалась на лес. Когда стемнело, волчица встала, отряхнулась, и решительно побежала назад.
…Кончилась зима, стремительно миновали весенние месяцы. Однажды утром, огибая двор, Шелтон увидел под сараем неглубокую яму и полез посмотреть, что там. Это было гнездо,  уютное логово, в котором пищали недавно родившиеся щенки: два серых и один – черненький. Малыши искали мать, а она лежала в сторонке, прижимаясь к земле и сверкая на Шелтона внимательными глазами, будто спрашивала: «Можно мне тут быть? Не прогонишь?»
Он засмеялся, обрадовался, присел ей навстречу:
— Ну, подруга, ты мне сюрприз принесла! Что я с тремя волками делать буду?! Ну да ладно, оставайтесь.
И протянул руку, ласково подзывая ее…

Comments are closed.