Кульневская Ольга, рассказы, номинация «Мои питомцы»

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ

Серёжа очень любил играть в разные компьютерные игры, особенно, если приходилось сражаться с полчищами монстров из других галактик. Ух, как он стрелял в них, и монстры от метких выстрелов разлетались в клочья и брызги… «Вот вам! Вот вам!» –  азартно шептали сами по себе Серёжины губы, а он даже не замечал этого.
Не замечал он и маминых просьб – сходить в магазин за хлебом или погулять с собакой. Лохматая колли Грэта подходила к Серёже, клала ему на колено лапу, прося внимания, но Серёжа стряхивал Грэткину лапу и продолжал яростно стрелять в компьютерных врагов. В конце концов, обиженная мама сама шла в магазин и брала с собой Грэту.
Нет, конечно, потом Серёже было стыдно перед мамой. Он просил прощения и обещал больше так не увлекаться игрой.
Однажды вечером, когда мама ушла на часок в гости к подруге – тёте Гале, а папа всё ещё был в командировке, Серёжа, как обычно, сидя перед компьютером, путешествовал по звёздным мирам и воевал с разнообразными чудищами.
И вдруг погас свет, а вместе с ним – и монитор компьютера. Такое случалось в Серёжином доме нечасто, а сегодня вот взяло и случилось.
В комнате воцарилась темнота.
Синева раннего декабрьского вечера водопадом хлынула через окно с улицы, затопила комнату от пола до потолка, превратилась в плотный сумрак, по углам сгустившийся в непроницаемую черноту.
И о, ужас! В этой черноте Серёжа вдруг начал различать страшные щупальца тех самых монстров, которых только что расстреливал в компьютере! Щупальца, противно извиваясь, выползали из тьмы и приближались к Серёже! И из-за дивана, и из-за приоткрытой в кухню двери, и даже из-за компьютера они ползли, чтобы расправиться с тем, кто их только что убивал…
И Серёжа, испугавшись, заплакал.
Да, как ни стыдно признаться в этом – ведь мальчики не пугаются и, тем более, не плачут, – но обильные слёзы потекли по Серёжиным пылающим щекам, и сам он, ещё недавно казавшийся себе бесстрашным супер-героем, съежился на стуле, стараясь стать как можно меньше и незаметнее…
И вдруг лёгкая тень скользнула из коридора в комнату прямо к Серёже, и он почувствовал на коленке тёплую лапу. Влажный прохладный нос Грэты ткнулся ему в судорожно сжавшийся кулак – Серёжа и не заметил, что отчаянно вцепился в край стула, на котором сидел.
– Грэта! Грэточка! Милая! – Серёжа слетел со стула, бухнулся на колени перед ней и крепко обнял – большую, тёплую, мягкую, такую родную и ласковую! А она лизнула его прямо в лицо – словно горячим мокрым платочком стёрла его слёзы.
Серёжа прижался к ней и уткнулся в пушистую шерсть, ещё пахнущую шампунем (мама вчера купала Грэтку в ванне) и вдруг понял, что ему совсем не страшно. Он радостно гладил Грэту, тискал её, а та стучала хвостом по полу и всё норовила снова лизнуть Серёжино лицо.
Монстры исчезли, растаяв бесследно, и в комнате даже стало намного светлее, чем было, и все стало хорошо видно: и папин диван, и погасший компьютер, и картину на стене, и узоры на оконной занавеске… И Грэткины блестящие глаза, которые она не спускала с Серёжи.
– Грэточка, милая, ты, наверное, хочешь гулять? – спросил Серёжа, улыбаясь.
Грэта, услышав знакомое слово «гулять», вскочила с места и помчалась в прихожую, где возле входной двери на полке лежал ее поводок для прогулок.
…Они гуляли долго: вокруг дома по утоптанной дорожке, возле детской площадки с качелями и домиком с нарисованными на стенах ромашками, снова вокруг дома… А потом пошёл снег. С тёмного неба неспешно сыпались крупные белые хлопья, они красиво кружились и танцевали в фиолетовом воздухе. Грэта ловила их пастью, смешно клацая зубами, весело лаяла на Серёжу. Они по очереди догоняли друг дружку и даже немного повалялись в сугробах…
А потом разом вспыхнули все фонари на улице и окна в домах, и стало совсем светло. И возле своего подъезда Серёжа увидел торопливо идущую маму. Она удивлённо всплеснула руками, заметив Серёжу и Грэту, когда те бросились к ней. Серёжа обнимал маму так, словно давно-давно не видел её. Впрочем, Грэта тоже так радовалась маме и так весело скакала возле неё, словно очень соскучилась.
…Уже в прихожей, раздевшись, Серёжа наклонился к Грэте и шепнул ей в тёплое лохматое ухо:
– Прости меня! Сейчас я всегда буду с тобой гулять. Ты согласна?
И Грэта, взглянув Серёже прямо в глаза, повиляла хвостом.

ЛАЙМА

Начало апреля было солнечным и мягким. День радовал обилием света и ранней весенней теплынью – свежей и ласковой, ночь – отсутствием заморозков.
В пятницу, возвращаясь с работы, на соседском крыльце я увидела пришлого коричневого спаниеля. Чужак, забравшись на картонную коробку, пытался заглянуть в окно.
– Ты чей? – удивлённо спросила я.
Он оглянулся и негромко зарычал.
Ничего себе! Ещё и хозяином себя чувствует!
Отвернулась и пошла дальше – к своему крыльцу. Через несколько шагов мне в ногу мягко ткнулся собачий нос: гость увязался следом и шёл, не отставая. Он проводил меня до входных дверей. Коричневая, несколько дней назад ещё ухоженная длинная шерсть на его животе висела мокрыми и грязными сосульками. Весь его вид говорил: он долго бродил по сырым холодным улицам, он устал и проголодался и согласен, чтобы чужая тётка покормила его, но ласкаться и вилять хвостом не собирается…
Тарелка теплого супа опустела моментально. Так же быстро, под частый шлёпоток розового языка, исчезло молоко. Через час, когда вернувшаяся с работы дочка вынесла гостю каши, он быстрёхонько сметал и кашу…
И каждый раз, когда мы открывали дверь, ведущую с улицы на веранду, гость, вытягивая шею, жалобно и как-то потерянно старался заглянуть в дом.
Похоже, эта неприветливая шоколадная потеряшка живет в квартире.
Нет-нет, такого грязного и неизвестного я тебя в дом не пущу! Вот тебе старое детское пальто и в несколько раз сложенный половик, чтобы не замерзнуть на цементных ступеньках. Да и не должен замёрзнуть – даже ночью температура плюсовая… А вот тебе на ночь ещё тарелка с супом, если надумаешь ночевать здесь…
Весь вечер дочь таинственно исчезала каждые пятнадцать минут, а горка печенья в сахарнице становилась всё меньше.
– Мама, это девочка! – восторженно завопила она после очередного выхода на крыльцо.
Это действительно оказалась «девочка», вернее, «дама» с сединой на коричневой морде. Она позволила себя погладить, но обрубок хвоста с замызганным жёстким кудерышком на кончике оставался недвижим.
– Мама, давай её оставим у себя! Вымоем в ванне и пустим в дом! Ну, вспомни, как хорошо было, когда у нас была жива Динка!.. – Дочь словно забыла, что два месяца назад стала двадцатилетней, и как, детсадница, теребя меня за руку, заглядывала в глаза…
Да, колли Динка была всеобщей любимицей тогда еще большой нашей семьи. Умная, ласковая, все понимающая без слов, угадывающая наше настроение, она была всем нам в радость. На девятом году жизни Динка серьезно заболела. Я промывала ей глаза и нос, кормила таблетками, с ужасом втыкала уколы в её лохматые, похудевшие холки, а она, лишь вздрагивая всем телом, молча и неподвижно выносила экзекуцию, словно понимала, что эта боль, причиняемая хозяйкой, необходима… На следующую осень недуг повторился, Динка снова поскучнела и перестала есть, и снова я выхаживала нашу рыжую лохматую любимицу… Но осень десятого Динкиного года стала для неё последней. Сначала она отказалась от пищи, потом от воды, стала всё реже вставать на слабые лапы, потом вставать перестала… И никакие лекарства больше не помогали.
Как-то ночью она еле слышно заскулила.
Виновато глядя мне в лицо снизу вверх, Динка пыталась подняться. Крепко поддерживая её под отощавший живот, практически неся на руках, я потихоньку вытащила её на крыльцо. Видно, каприз больного кишечника погнал её, чистюлю и аккуратистку, на улицу.
Динкины лапы подгибались и заплетались… Она жадно втягивала носом свежий запах молодого снега, а ночное небо струило сверху молочный свет дрожащих стылых звезд. Где-то далеко сонно гавкнула в тишину собака – острые Динкины уши напряглись…
Спина у меня устала, голые коленки под накинутой на ночнушку старой пальтухой щипало от приличного ноябрьского морозца, но я, глотая слёзы, терпела.
Не евшая и не пившая уже несколько дней, она «дел» никаких не сделала, и опять мы потихоньку поковыляли в дом.
А через пару дней наша Динка умерла… Ах, как тяжелы были первые месяцы её отсутствия! А первые вечера – вообще ужасны: я приходила с работы, но никто не кидался мне навстречу с радостным визгом, и от невыносимой этой пустоты и тишины я садилась на пол – там, где обычно спала Динка, и подолгу рыдала… Столько лет прошло, а боль той потери помнится по-прежнему ярко…
…Из прошлого меня выдернули странные звуки: кто-то скрёбся с улицы в кухонное окно. Как раз под ним находилась крыша входа в подвал, и иногда кошки, а то и птицы, стуча когтями по шиферу, подбирались к стеклу, присматриваясь к движению за ним, а зимами окно вместе с крышей подвала до половины заносило снегом. Однажды соседский кот-перс здорово меня напугал: ничего не подозревая, отодвигаю занавеску, а с той стороны из темноты на меня глядит приплюснутая кошачья физиономия с большими круглыми глазами!..
Кто там на этот раз?
Опасливо глянула в щёлку между шторами.
Полоска света выхватила из синей апрельской тьмы шоколадную морду нашей гостьи и её тоскливый, ищущий взгляд, полный обиды и недоумения.
Надо же! Окно кухни – совсем с другой стороны от крыльца, да ещё надо сообразить, как до окна добраться, кроме того, для такой небольшой собаки высота от земли достаточная, чтобы запрыгнуть на крышу подвала. Гляди ты, какая умная «шоколадка»!
За догадливость спаниелиха получила от дочки остатки печенья, но ночевать «шоколадке» пришлось всё-таки на крыльце.
…Утро было солнечное, небо – безоблачное, апрель по-прежнему баловал ранним теплом.
На крыльце оказалось пусто. В сердце разочарованно царапнулась мысль: «Ушла!»
Но мы не простояли на улице и минуты, как спаниелиха показалась из-за угла. Она деловито подошла и по-хозяйски уселась на свою подстилку.
– Ты вернулась! – кинулась дочь к собаке.
И та в ответ благодарно и с достоинством шевельнула хвостом. А я, если честно, была так рада этому едва заметному движению жесткого шоколадного обрубка, словно получила большую награду.
– Мы будем звать тебя Ла-ада из шокола-ада, – заворковала дочка.
При слове «Лада» наша гостья насторожилась, переводя внимательный взгляд блестящих чёрных глаз с дочки на меня.
– Ты Лада?
И опять обрубок её хвоста неуверенно шевельнулся в ответ, приведя дочку в восторг.
Прошёл ещё один день.
Спаниелиха, как и Динка, оказалась аккуратисткой: по «делам» уходила куда-то далеко, возвращалась и вновь устраивалась на подстилке. Она как будто смирилась со своей участью и нынешним положением. Поняв, что в дом не пустят, она больше не заглядывала в дверь. Ела уже аккуратно и немного, отзывалась на Ладу, виляла нам хвостом, но в глубоких смородиновых глазах её под седыми бровями плескалась тоска.
Утром в воскресенье мы решили дать объявление в местную газету о том, что найдена собака. Оставили в редакции адрес и телефон и не спеша пошли по солнечным свежим улицам домой.
Лада была на месте – на коврике у дверей. Встретила нас тревожным взглядом – куда это вы пропали? – и приветливо, с явным облегчением стукнула по подстилке обрубком хвоста.
И тут же из-за угла появился мужичок – слегка встрёпанный и запыхавшийся.
– Это вы дали объявление?
При первых же звуках его голоса Лада с визгом бросилась к пришедшему. Она бешено скакала возле его ног, оглушительно визжа, и в счастливых воплях её и причитаниях вибрировала такая неистовая радость, что мы с дочкой замерли, как соляные столпы, глотая в горле ком слёз.
– Лайма… Лайма…– Мужчина пытался погладить спаниелиху, но та то кидалась ему на брюки, то суматошно тыкалась мордой в протянутую к ней руку…
– А я пришел в редакцию дать объявление о пропаже собаки, а мне говорят: только что были, дали объявление, что нашли… Не ваша ли… Хозяйка уж очень расстраивается… – сбивчиво объяснял хозяин Лаймы. Потом неловко полез в карман своей куртёшки, долго рылся и, наконец, протянул несколько мятых десяток, отведя в сторону взгляд и бормотнув:
– Вот, сколько есть…
До меня не сразу дошло, что он имеет в виду.
И так некстати были эти деньги в прекрасном апрельском утре, переполненном солнцем и искренним собачьим счастьем, что я неожиданно разозлилась:
– Не нужны нам ваши деньги!
А Лайма, повизгивая, нетерпеливо крутилась шоколадным вьюном возле родных хозяйских ног. «Пойдём уж, пойдём!» – звали её влажные и счастливые глаза.
И он пошёл от крыльца, спрятав руки в карманы. А спаниелиха торопливо затрусила следом.
– Лайма! – одновременно вырвалось у нас с дочкой.
Она на секунду обернулась. Дрогнул коричневый обрубок её хвоста с замызганным кудёрышком на кончике.
«Да-да, спасибо вам, но я спешу, мне некогда! Вы же видите, хозяин меня всё-таки нашёл!» – именно это (честное слово!) ясно читалось на её морде…
Вечером резко похолодало: уходящая зима крепко пристукнула землю чередой хороших ночных заморозков.
…А мы с дочкой до сих пор оглядываемся на всех коричневых спаниелей, и даже иногда вполголоса зовём: «Лайма!»
Но ни один не откликнулся…

Comments are closed.