Шарохина Екатерина, «Туман», номинация «Рассказы о животных»

Деревня, где прошло мое  детство, лежала пестрым платком между двух озер.  Казалось, всю прелесть российской природы собрала вокруг себя не большая деревенька. Золотые поля пшеницы и подсолнуха, молчаливый изумрудный бор, и березовая роща с ее разноголосым пением окружали причудливую деревеньку. Люди здесь жили добрые, душевные и про каждого можно написать отдельную книгу.
В деревне жила моя бабка, женщина простая, но очень мудрая. Жизнь ее была не из легких, война, долгий вдовий век с тремя маленькими девочками на руках, и тяжелая нескончаемая работа с утра до ночи, как у всех русских, деревенских женщин. Ее старость скрашивали внуки, приезжавшие летом из города. Тогда и собирались мной все истории, о которых хочется рассказать.
Однажды рано утром, когда еще роса на траве лежит стеклянными бусинами и влажный, свежий воздух насыщен запахами сада, во двор постучал Николенька. Бабка моя всегда вставала засветло пекла хлеб, пироги, кучу дел по хозяйству с утра проворачивала, поэтому столь ранний гость был бабке не в диковинку. Вообще деревня всегда просыпалась очень рано, что нас городских сонь поражало, начиная, с четырех часов утра мы подскакивали каждый час от гортанного петушиного крика и снова засыпали, впадая в теплый, сладкий сон. Бабушка же всегда возмущалась:
— Вот спят, вот спят, голодные ведь и спят, встали бы поели и спали сытыми, а то голодные спят. Пережив голодные годы войны, она всегда боялась, что мы хотим есть.
Зычный голос Николеньки был громче горластых петухов и я проснувшись вывалилась на залитое солнцем крыльцо. Николенька откоблучивая очередную побасенку, велел звать бабку. И тут же продолжал орать:
— Баб Мань, Марья дело есть! — орал протяжно, можно было подумать, что ждать он не мог ни минуты. Скажу несколько слов о Николеньке, чтобы было понятно, что это за человек. Жил он ладно, но одиноко. Работал, а если было свободное время, рыбачил, и в лесу пропадал. Грибы, ягоды, травы собирал. Работенка то у него была не велика, поэтому и занимался он, как говорил  – душевным удовольствием. Бабушка вышла на крыльцо и Николенька опять заорал:
-Баб Мань, дело есть!
-Да слышу я не глухая, по чё орешь то!- ответила бабка.
К слову сказать, бабуля со времен войны была на одно ухо совсем глуха, да и вторым ухом не очень слышала, и все деревенские разговаривали  с ней громко, активно жестикулируя руками.
И тогда жалостным голосом Николенька пропел:
-Баб Маня, возьми, щеночка внучата лето повозятся, а зимой тебе веселее с ним будет. Возьми щеночка, маленький, мамка померла, а он один сдохнет же. А у тебя собачки то нет. Веселее оно станет тебе с собачкой то.
Зная доброе бабкино сердце, я уже знала, что она согласится, но для пущей жалобности тоже завыла:
— Баб, давай возьмем собачку, я о ней заботиться буду.
Николенька достал из мешка маленькое серое чудо, смотревшее на нас какими-то странными лиловыми глазами пуговками. Бабуля, удивительно быстро согласилась, сняла фартук и взяла щенка на руки. Погладив за ухом, передала его мне. Сказав при этом:
-На на воспитание — щенячья мать, собачка то вроде хороший, лапы то вон какие крепкие.
Николенька был этому чрезвычайно рад, и пообещал нам за доброту нашу вечером принести ведро карасей. И отправился на рыбалку. После обеда, он уже исполнил свое обещание, притащив полное ведро золотых карасиков.
Так и началась эта история. Собачку назвали чисто деревенским собачьим именем Туман.  Неделю держали Тумку в избе. Почти все время он просиживал под лавкой, стоявшей возле русской печки. Выползет, поест вечером и опять под лавку. Мне же страсть как хотелось с ним поиграть. Бабушка то и дело выговаривала:
— Не май собачку, пусть освоится.
И вправду через неделю мы с Туманом уже катались кувырком по горнице. Творя сущий беспорядок, сбивая все половицы. За это дело бабушка выслала нас на улицу, и Туман стал жить во дворе. На выходных приехал мой отец и, посмотрев на щенка, сказал:
— Крепкая порода будет.
За день отец сделал во дворе большую собачью будку. Было смешно, когда мы забирались туда вместе с Туманом и выглядывали из собачьего оконца. Бабушка ругалась:
— Где это видано с собакой то так, может и есть, из одной чашки станете?
Мы и вправду очень подружились с Туманом. Везде  и всегда были вместе. Лето прошло незаметно, и надо было возвращаться в город. Надо ли говорить, как я молила, что бы взять с собой Тумку в город. Но Туман остался в деревне. Зимой мы приехали к бабушке на Рождество. Радость праздника и встреча с другом, переполняло моё детское сердце. А Тумаша стал серебристым красавцем, шкура его сияла необычайной красотой, но ума, как сказала бабка, не прибавилось. Три дня мы снова резвились вместе с Туманом.
Потом, мы снова уехали в город, и бабушка осталась с Тумкой вдвоем. И вправду в эту зиму ей было не так одиноко. Она рассказывала:
-Пущу его в избу, он сядет у ног, глаза красивые, ушами водит, как будто чё понимает, а я ему про жизнь истории рассказываю, разговариваем за жизнь, посудачим так с ним, а если в гости никто из старух не придет, то и спать пора.
Когда было совсем холодно,  добрая хозяйка и на ночь оставляла собаку в избе.
Снова пришло лето и долгожданные каникулы, со своими прелестями, грибы, ягоды, рыбалка, сенокос, запах травы, земли, яблок и душистых полевых цветов.
Туман сразу узнал меня, долго лизал мои руки  и щеки, заглядывал мне в глаза и жалобно поскуливал, когда я уходила в дом.
Все мы удивлялись  тому, что Туман никогда не лаял, хотя чужого никогда во двор не пропустит. Ощетинит шерсть, оскалит белые зубы, но самое главное, таким взглядом посмотрит —  жуть. Соседские старухи его особо не подчевали, видно и Туман невзлюбил их за кумушкины пересуды и сварливые характеры.
— Марья, ну что за лешак, у тебя собачка то.
Туман напрочь отвадил ходить по гостям сударушек, что без дела языками чешут.
А вот к бабушке Тумаша был очень ласков. И он ей был по душе. Вроде, как и понимали они друг друга. Так и жили они с Туманом, он молчал, а бабка ему про жизнь  и дела свои толковала.
Все лето мы провели вместе с Тумкой. Часто ходили на озеро, Туман страшно беспокоился за меня, когда я купалась, сам стоял у самой кромки воды. А потом весело ронял меня на песок, когда я выходила на берег живая и невредимая, и  всё снова повторялось.  Я опять заходила в воду, и снова он ронял меня на песок. Но когда мы уходили в лес, там Туман становился хозяином, нюхал воздух, прислушивался к каждому шороху и голосу леса. Он с азартом гонял серых ящериц, которые так и шмыгали под его крепкими лапами. Скакал за изумрудными лягушатами мелькавшими тут и там. За это время мы успевали набрать по полному лукошку белых и подберезовиков, полакомится душистыми лесными ягодами.
Так прошло еще три летних месяца. К концу лета Туман уже не бегал за нами по пятам, а все больше лежал в своей конуре. Бабушка говорила:
— Вон уж и собака устала, сил нет, а вы все носитесь.
Но по-прежнему мы оставались добрыми друзьями с Туманом. Долгими почти осенними вечерами слушали бабушкины сказки. И Туман, положив голову на колени слушал внимательно, будто что понимал. Иногда поведет ушами, поднимет морду, и недоуменными глазами посмотрит мне в глаза. Бабушка сбивалась и говорила:
-Ну, ты Тумаша не перебивай, — и продолжала.
— Значит, было это так девка…..
Днем же Туман с нами почему-то  не резвился как раньше. Выйду во двор скажу:
— Тума, пошли со мной.
Он выйдет из будки потянется и опять обратно. Играет ребятня возле ограды дома, а Туман наблюдает в щелочку забора, долго так смотрит. А потом и вовсе выбрал любимое место в подворотне. Ляжет и часами смотрит, как мы играем. Бабушка, бывало, выйдет, скажет:
— Ну, иди, побегай Туман, чё смотреть то погуляй, — тогда Туман поджав хвост, уходил  в конуру, а потом когда бабка Марья уходила, он снова выглядывал и смотрел в щелочку забора.  И когда я обворачивалась на ворота, я всегда видела его изучающий немного грустный взгляд. Однажды в один из последних теплых деньков, я прибежала с огорода, увидев, что Туман опять наблюдает в подворотне, я набрала ведро воды из бочки, предназначенной для полива и,  подойдя сзади, окатила его водой. Такого он от меня не ожидал, обидевшись, ушел в конуру  и вечером к нам на наши посиделки  не вышел. От бабки надо сказать мне тоже крепко попало, да и сама я уже была не рада своей шалости.
Потом пришла осень и снова зима. Бабка никак не могла, понять Туманову тоску.  Он совсем мало ел, редко выходил со двора. Бабушка ласково ему говорила:
-Иди, побегай, может невесту себе, найдешь.
А Туман уйдет за огороды и сидит там. Уж в темень пойдет бабка Марья за ним, приговаривая:
-Чё сидеть то, пойдем-ка домой, весь день ведь просидел один, вон снег то под тобой подтаял.
Бабка думала, что он тосковал по нам, по детворе, что смотрит он за огородами в лес и вспоминает лето, и хочется ему побегать с нами по опушкам и полянам, и даже в своих письмах всегда приписывала – « Туман  скучает».
Но лес манил его совсем другой тоской.
Потом и вовсе Туман стал   нелюдим. Иногда он совсем не ел, уходил, но, правда, всегда возвращался с виноватым взглядом. В ту пору стали пропадать у соседей то куры, то утки, а бывало и гусь. Но все это списывали на лиса, который действительно частенько навещал деревню. Однажды бабка снова пошла за Туманом за огороды, тут она и разоблачила его. Он, облизываясь, доедал чью-то курицу, свою новую добычу. А рядом лежали остатки прежних пиршеств, косточки, перья съеденных птиц. Марья сурово отругала Тумана:
-Стыд то, какой, что люди скажут, дома тебя, не кормят что ли, ах ты серый ты пират, разбойник ты, вот кто. Ишь, че надумал, промышляет он, будто бабушка не кормит его. Долго не могла успокоиться бабка Марья. Но придя к дому, бабушка решила проучить и наказать Тумана. И было это впервые, Тумана бабушка привязала на цепь. За свою скотину бабка Марья не волновалась. Туман всегда ходил с ней в стайку  и своего даже цыпушку  никогда не тронет. А чужое ведь и вовсе трогать нельзя. И Туман несколько дней сидел на привязи.
Приехав на выходные, я не узнала Тумку.   Он превратился в матерого пса. Густая шерсть, крепкие лапы, необыкновенная сила, с которой он возил меня запряженный с санки.
После того как мы уехали, Туман снова избавил бабку от покоя, да и всю деревню надо сказать тоже. Стояли сильные морозы, и Туман ночи на пролет сидел и выл на луну и звезды. Марья звала его в избу греться, он не шел, оставаясь во дворе, а через некоторое время, снова начинал свою песню. Многим людям это не нравилось. Не приятно как-то собака так воет, не хорошо это. И бабка Марь я страшно стыдилась этого, что ведь это же ее собака выла. Но унялись морозы, и успокоился Туман.  Все стало как прежде… До весны.
С приходом весны все началось с большей силой. Туман не находил себе места. Мой приезд, стал нашим прощанием, это он понимал и с грустью смотрел  в мои глаза.
Чем ближе было тепло, чем длиннее становились вечера, тем невыносимей становился вой Тумана.  Пришел сосед Иван и сказал:
— Еще два дня терплю, делай что хошь, а не перестанет выть, приду и пристрелю твою собаку.
Туман выть не перестал, бабка переживала страшно, умоляла его уговаривала, бесполезно. Талый воздух и весенний ветер снова и снова звали его голос.
На следующий день появился Николенька, прослышав про все это, главное про грозящий расстрел он решил навестить  Марью. Ему то Туман не мешал, ему вообще никогда, никто не мешал.
Войдя во двор, Николенька крикнул:
— Марья, слышь меня, бабка Марья.
Бабка вышла, позвала его в избу и пожаловалась:
-Видишь че,  с собачкой то у меня деется, не ладное с собачкой то, — с грустью жаловалась бабка.
Тут Николенька рассмеялся.
— Чё не ладное то, все ладно!
Хохотал он от бабушкиного грустного рассказа, а бабушка никак не могла его понять. Похохотав многократное, раскатистое  ха-ха-ха, Николенька заговорил:
Баб Мань, только спокойно слушай, Туман то твой вооолк, — протяжно пропел  Николенька.
Бабку как кипятком ошпарило.
— Чё мелешь то. Ты думай, сам же принес мне щенка то, забыл?
— То и дело, что не забыл, волк он и есть волк. И мать и отец, у него волки. Я его в лесу подобрал. Мужики из Сосновки логово разорили, мать то убили, а из щенят он видно один как–то сбег, а мне жалко его стало, забрал я его. Думаю, помрет ведь живая душа, шибко маленький был, на щеночка глянулся, я и отдал его тебе для эксперементу.
Бабка Марья долго молчала, качала головой и по щеке ее скатилась слеза. Встав со стула, и выйдя из-за стола, она сказала:
—  Ну ладно, пойди.
Николенька опять захохотал, снова стал молоть всякую околесицу:
— Чё, Марья испугалась, страшно стало  бабушке с волком жить. Слышал я, Иван хочет застрелить Тумана,  так ведь жалко.
Это больше и встревожило бабку Марью, пойдет Николенька по деревне рассказывать, что у Марьи волк во дворе живет, тогда мужики и не спросят, застрелят Тумана. Всю ночь промаялась бабка. И  поняла она, что не сможет Туман дальше и сам жить, не его это место. А Туман опять всю ночь выл о своей грусти. На утро Иван опять орал через забор, что уж вечером точно придет с ружьем и баста. Марья же уже приняла свое решение.
Рано утром бабушка  накормила Тумана, собралась сама,  и вместе  с ним отправилась из деревни. Люди спрашивали недоуменно, что ты Марья как дама с собачкой, теперь еще и выгуливать будешь его. Те, до кого уже  дошел слух  о волке, шарахались от них как от чумных и воодушевленно с интересом шептались за спиной. Марья шла молча, ничего не отвечая и ни чего не слыша, только тихо бормотала:
— Пойдем Тумаша, пойдем. Когда они вышли за околицу,  и дошли до леса, Туман будто чувствовал – прощание все ближе и ближе. Прижимаясь к Марьиной ноге, он все чаще заглядывал в глаза бабке Марье. Дойдя до места, Марья присела, погладив густую шерсть Тумана, она тихо сказала:
-Иди Тумаша, иди. Там твои  и место твое тоже там. Иди. И Туман пошел в сторону глухого, бескрайнего леса. Шел он медленно, несколько раз обворачивался, но шел. А бабка Марья пошла в другую сторону – домой.
Часто мы потом вспоминали Тумана.  Мне же долго не верилось,  про то, что рассказала бабушка, кто был наш Туман. А деревенские ребятишки всегда звали меня в лес, приговаривая:
— Пошли, тебя все волки в лесу знают, не боязно.
Только став взрослой, я узнала, что через месяц как Туман ушёл в лес, его нашли  мертвого, за огородом, там, куда он  всегда уходил. Его никто не убивал,  причина, почему он погиб так и осталась не известной. Бабушка страдала и маялась,  долго переживая за Тумана, как за родное и близкое, понятное только ей одной  существо.
А через год, сосед Иван принес бабке щенка от своей Жучки. Назвали ее Лизка. Лизка же выросла ростом не выше курицы, с рыжей, непутевой лохматой шерстью, с лисьей мордой, вечно норовившей чего-нибудь стащить и напакостить. Бабка ее все время ругала:
— Ох, и пошатная ты девушка, волк то, и то тебя порядочней.
Лизку она тоже, конечно любила. Но часто вечером мы садились на крыльце и вспоминали нашего Тумана. И тогда бабушкины глаза наполнялись невыносимой  тоской и грустью.

Comments are closed.