Рейнер Полина, «Права преданности», номинация «Рассказы о животных»

«Люби меня, люби лишь ради
Любви самой».
Элизабет Броунинг

Мы спим. Во сне я чувствую, как он постепенно выживает меня с дивана в надежде, что я, наконец, встану. Я с трудом открываю глаза и сквозь ресницы наблюдаю за ним. Он косится на меня своими глазищами цвета закипающего кофе и, отталкиваясь от стены, двигает меня всё дальше и дальше к краю.
— Имей совесть, — говорю я ему, — я сейчас упаду.
Мы не спеша завтракаем. И эта неспешность, приобретённая за годы совместного проживания, совершенно не тяготит нас, но нравится и устраивает нас обоих.
Наши желания почти всегда совпадали. Даже когда мы были оба молоды и ему в голову приходили идеи переплыть наперегонки широкую реку с бурлящими водоворотами или провести полдня на дальнем озере с илистым пляжем, где мы выискивали больших серых пупырчатых жаб и вовсю забавлялись ими, — я, иногда нехотя, но уступала ему, потому что знала наверняка, что от нашего совместного общения, что бы мы не делали, мы становились только счастливее.
Мы познакомились давно. Он был намного моложе меня, и это было заметно.
Будучи среди моих многочисленных пациентов самым юным, слабым и щуплым, он всё же был каким-то особенным, помогал мне бороться за его жизнь с нечеловеческим терпением.
Обычно я не завожу романы со своими больными, я вообще не хотела иметь с ним никаких дел, но как-то с самого начала нашей встречи мы стали симпатизировать друг другу и эта простая симпатия вылилась в большую и взаимную любовь. Скорее не я выбрала его, а он меня.
После его выздоровления я поняла, что ему некуда идти. Я читала своим студентам на заключительной лекции его выписной эпикриз, а он глядел на меня во все глаза, словно ожидал какого-то решения.
Когда все разошлись, и мы остались одни, он прижался ко мне по-собачьи и снова внимательно посмотрел мне в глаза. Раз ему некуда идти, рассуждала я, значит, ему нечего будет и есть. Я представила себе, как он будет где-то шататься, к кому-то приставать, чтоб его угостили хотя бы коркой хлеба. Мне стало бесконечно его жаль. Да и он не хотел никуда от меня уходить.
В день выписки я привела его к себе домой. Несмело переступив порог жилища, он оглянулся на меня, как бы испрашивая разрешение войти, затем обошёл все закоулки, всё внимательно разглядел, — ему понравилось, и он остался.

Благодаря ему, моя нелепая и беспечная жизнь упорядочилась: я стала с удовольствием различать день и ночь, мне понравились наши совместные трапезы и долгие прогулки. Пришлось умерить ежедневный рацион никотина – он начинал безостановочно чихать, трясти большой головой во все стороны и укоризненно смотреть на руку с зажатой в ней сигаретой.
Быстро привыкнув к моей нехитрой стряпне (а другой кухни он и не знал), он вместе со мной предавался гнусному обжорству. И вот уж что точно было между нами общего – это бездумно поваляться где-нибудь в теньке у журчащей воды, где парят над водой стрекозы, сухо треща прозрачными крыльями.
Он был на редкость чутким и внимательным созданием. Он также болезненно воспринимал моё нездоровье, как и просто плохое настроение. Своё сочувствие он выражал тем, что на прогулках не призывал меня к активным играм, озабоченно на меня поглядывал, и стоило мне остановиться, тот же час слегка прижимался ко мне плечом.
Даже если бы во мне пробудилась наклонность к пьянству, он своим тоскливым волнением и тревогой, стоило мне хлебнуть лишнего, несомненно помешал бы этому.
С моими друзьями он был нежен и внимателен, особенно с женщинами и меня это ревниво задевало. Однако игривый ветерок дружелюбия не переходил в состояние унизительного раболепства.
Когда мне доводилось общаться с мужчинами, всякий резкий жест в мою сторону воспринимался как угроза моей жизни, и он самым доступным способом выражал это.
В девятнадцатом веке один философ сказал: «Пусть вашей целью будет всегда любить больше, чем любят вас; не будьте в любви вторым». Но в отношениях с моим молодым другом я всегда оказывалась второй. И это порождало во мне смутный стыд, — факт оставался фактом: он любил меня больше, чем я его.
Он в любой момент готов был кинуться в неравную схватку ради того, чтобы хоть на несколько мгновений продлить мою жизнь. А как бы поступила на его месте я?
В то время я носила бабушкины серёжки с маленькими бриллиантиками. Ах, как они были хороши! Они неизменно подходили к любому наряду, ко всем временам года и к любому настроению – я носила их, не снимая.
В тот ясный морозный вечер мы возвращались, как всегда счастливые, с прогулки. Работал только один лифт – на этот раз грузовой, и мы, отряхивая снег с ног, шумно ввалились в него. Со стороны почтовых ящиков прошмыгнула чья-то тень, и в лифт вместе с нами вошёл какой-то мужчина.
— Вам какой? – спросила я его.
— Мне – выше, — пробубнил он.
— Но мне – одиннадцатый. А…
— Снимай цацки, — перебил меня мужчина и резко повернулся ко мне.
Следующую растянувшуюся секунду я не забуду никогда – сверкнувший в тусклом свете узкий металлический предмет, метнувшееся в мою сторону собачье тело, свою руку, пытающуюся предотвратить удар, потом дикую обжигающую боль и собственный нечеловеческий вопль; помню, падая, испуганное лицо мужчины и его мгновенное исчезновение.
Только несколько минут спустя, лёжа на заплёванном полу лифта, я смогла понять, что произошло. Моя правая рука была намертво пригвождена к собачьей груди узким заточенным с двух сторон ножом, похожем на стилет. Тяжёлое собачье тело лежало на мне, и пошевелиться было невозможно. Я почувствовала, что он ещё дышит. За рукав пальто затекал горячий ручей крови. Моей и его.
Собаку затрясло, как в лихорадке, и последнее, что он сделал в своей короткой жизни – он поднял от моего плеча морду и лизнул меня в нос.

Теперь, глядя на его фотографию, я знала: чтобы не произошло в моей жизни завтра или через несколько лет, ни правой изуродованной рукой, ни левой – здоровой, я уже никогда не буду обнимать другую собачью голову.

Comments are closed.