Бабушкина Надежда, рассказы, разные номинации

БЕГИ, ЕГОРКА, БЕГИ!

Ёжик этот свалился на нашу семью, как снег на голову. Возвращаясь с прогулки домой, мы с сыном возле своего дома наткнулись на мужика с большой неопрятной самодельной клеткой в руках, в которой сидел тоже большой, под стать своей неуклюжей, но, судя по всему, прочно изготовленной «тюремной камере», недовольно похрюкивающий еж. Клетку эту нетрезвый и сердитый, ворчливо бурчащий себе под нос дядька, очевидно, намеревался оставить возле первого попавшегося подъезда в надежде, что кто-нибудь заберет ее, и он, таким образом, судя по его собственному признанию, избавится, наконец-то, от своего изрядно надоевшего ему колючего квартиранта. Решение забрать это несчастное, плененное лесное существо и дать ему приют было сиюминутным и неожиданным для нас самих, но, когда обрадованный мужик, суетливо сунув нам клетку в руки, тут же мгновенно испарился в неизвестном направлении, деваться было уже некуда. Ежа принесли в квартиру…
Не имея возможности распознать ни его возраст, ни пол, ежика окрестили наугад Егоркой. Первым делом, как бы признавая его полноправным членом своей семьи, мы выпустили новосела из клетки. Егор оценил этот великодушный жест как должное, и невозмутимо, с хозяйским видом деловито принялся исследовать содержимое другой клетки — нашей квартиры. Мы в свою очередь с нескрываемым интересом наблюдали за ним. Кроме собаки и кошки никаких иных животных мы никогда не держали, и ёж этот был для нас существом поистине диковинным, неизведанным, странным, потому на первых порах, конечно же, вызывал у нас острое любопытство. После нескольких минут наблюдения за поведением ежа, обсуждением его внешнего вида и предположений о незавидной участи проживания в плену у «сердитого» дядьки, спохватившись, все члены нашей семьи в экстренном порядке начали вспоминать все, что когда-либо слышали либо знали о повадках и питании ежей. Мы помнили, что водворяя это существо в несвойственные для него условия жизни, мы возлагаем на себя ответственность за того, кого приручили.
Ночью «новосел» время от времени напоминал нам о себе в чреве кромешной тьмы непривычным для нас шумом: топотом, сопеньем, стуком и шуршанием задеваемых им предметов. С непривычки звуки эти беспокоили, периодически прерывая сон, делая его тревожным и чутким. Утром блюдце с заботливо налитым для него с вечера молочком оказалось пустым, посреди кухни лежали аккуратной горсточкой остатки яблока. А разбросанные выщипанные клочья овчины от детской дубленки навели и на место пребывания самого гостя. Уютно свернувшись, он, утомленный ночным бодрствованием, посапывал в душном и теплом овчинном рукаве шубы, уложенной для хранения на дно платяного шкафа, проникнув в него через неплотно прикрытую дверцу.
Весь день Егорка отсыпался на новом месте, а мы не смели потревожить его сон хотя бы для того, чтобы отобрать дубленку, которая, на наш взгляд, была все-таки слишком дорогим, а потому совершенно неприемлемым спальным мешком для ежа.
Ночью громкое сопение, хрюканье и топанье повторилось и долго не давало уснуть крепко и безмятежно. А уже на следующее утро, едва открыв спросонок глаза, я пожалела о том, что проснулась: вся комната была буквально усыпана мельчайшим гусиным пухом. Спросонок он показался мне снегом, и я даже подумала, что продолжаю спать, потому что где же еще, как не во сне, можно увидеть жилую комнату, усыпанную не таящим снегом? Однако это был вовсе не сон — на полу, внутри опустошенной наполовину подушки (которую я так долго и кропотливо собирала по пушинке, выращивая гусей внучке на приданое!), безмятежно спал, свернувшись в тугой колючий комок, наш ежик.
Так он приучал нас к своему присутствию в доме. Он не знал и не желал (я это поняла сразу) признавать какие-то условности и установленные нами порядки, потому что его инстинкт, его генетическая память заставляли его жить по своим лесным законам. Понять и смириться с этим нам, городским «хомо-сапиенсам», было нелегко. И очень скоро наступил тот день, когда я серьезно задумалась над неписаным принципом «золотой клетки». Мне стало стыдно, что все, буквально все, что попадает в наше поле зрения и жадные наши руки, мы, люди, готовы схватить и, визжа от восторга, притащить в свои городские, тесные, душные и прокуренные квартиры, дабы только удовлетворить свое любопытство ради прихоти. И бессловесные совы, ежи, ужи, черепахи героически терпят нашу бесцеремонность, неумелость, жадное любопытство и власть над ними — беспомощными и обреченными. Мы заботливо калечим их сущность порой совершенно не перевариваемыми для них лакомствами, кашками и супчиками, подчиняем их, принуждая к абсолютно несвойственным им условиями проживания, в результате чего они либо ломают свою природу, приноравливаются и терпят, либо, не в силах нести это тяжкое бремя, погибают.
Одним словом, позволить Егорке спать внутри дубленок и подушек я не захотела. Ловить для него мышей — тем более. Обходиться одними яблоками и молоком не получалось. Привыкнуть к его шумным ночным бодрствованиям и смириться с ними тоже было как-то тяжеловато: после суетливого рабочего дня всем, кроме ежа, хотелось отдыха, покоя и тишины. В общем, спустя всего лишь несколько дней после прибытия нежданного-негаданного колючего гостя в наш дом нам стало ясно, что caмым разумным и гуманным было бы вернуть его туда, где он родился, где был его настоящий родной дом. И мы поехали выбирать Егору лес. Мне хотелось увезти ежика как можно дальше от людского жилья (а, значит, – человеческих глаз и рук).
Не зная, как долго пробыл в неволе до появления у нас наш Егорка, я, пока мы плутали на машине от одного лесочка к другому, придирчиво окидывала взглядом все попадавшиеся на пути варианты будущего ежового пристанища и поочередно отвергала их. Меня очень беспокоило — насколько благосклонно встретит лес это отбившееся от матери-природы довольно несуразное, на мой взгляд, колючее создание. Сердце моё волновалось от вдруг обуявшей его нерешительности: правильно ли я поступаю, на все четыре стороны отпуская ёжика, не обрекаю ли тем самым на новые, неоправданные страдания безобидное животное? Возможно, мое поведение и чрезмерная тревога казались со стороны смешными, но мне искренне хотелось защитить его, как защищала бы мать свое дитя, оставляя его на произвол судьбы в одиночестве, да еще и не будучи уверена в том, что этот поступок ее можно считать благим. То мне казалось, что лес недостаточно густо зарос и Егорка будет в нем, как на ладони, то есть может стать легкой добычей для любого, кому он попадется на глаза – будь то человек или хищник (одно другого не лучше, — с досадой думалось тогда мне). То я начинала пристрастно, согнувшись в три погибели, чуть ли не на четвереньках, исследовать почву под ногами с целью обнаружения в данной местности мышиных норок. Я была согласна в тот момент наступить на какую-нибудь подвернувшуюся мне под ноги змею и при этом не отпрянуть прочь в испуге, а даже несказанно обрадоваться этому. Одним словом, все те твари, что прежде вызывали во мне непреодолимые чувства отвращения и брезгливости, ныне были для меня потенциальной пищей Егорки, и я прямо-таки жаждала увидеть их воочию и в большом количестве, чтобы удостовериться в том, что голодная смерть нашему ёжику точно не грозит.
Вот, вроде бы, уже и лес подходящий – расположенный вдали от людского жилья, не маленький, не реденький — отыскался, наконец-то, вот и уставший от моего упрямства муж с услужливой готовностью показал мне не менее, чем с десяток обнаруженных им мышиных норок, спрятанных в траве и под листвой, а я все оттягивала и оттягивала решающую минуту, придерживая рукой чуть приоткрытую дверцу клетки. Егорка потянул в себя легкий лесной воздух, заволновался и, усиленно сопя своим поросячьим пятачком, попытался выйти из клетки. Я убрала руку, открывая ему выход на волю.
Не спеша и не оглядываясь, своей смешной ковыляющей походкой, уже не Егорка, а лесной житель еж, деловито потопал, подчиняясь лишь ему ведомой интуиции, прочь от нас. Его коричневато-желтая спинка почти слилась с шуршащей под ногами травой, и вот уже вскоре только верхушки ее выдавали дальнейший путь возвращения в свой истинный родной дом блудного лесного сына.
Сердце мое разрывалось надвое от смешанного чувства радости и тревоги. Я радовалась, что вернула ежика в его дом, избавила от неволи. И тут же, не доверяя его родному, но незнакомому для меня миру, боялась, что будет нашему ежу здесь хуже, чем в теплом и сытом плену. Страшась, что перетянет второе, я отвернулась, чтобы не видеть, куда он уходит, и не мучиться соблазном догнать его, снова упрятать в клетку и увезти назад — в пыльный и загазованный город, в душную и тесную, напичканную коврами и мебелью квартиру. Беги, ежик, беги скорее!
И тут сердце мое, словно силясь вырваться из тесной, сдавившей его со всех сторон грудной клетки, неожиданно забилось сильно и гулко; казалось, оно мгновенно разбухло до невероятно огромных размеров, заполнив своей горячей мощной массой буквально всю меня, каждым своим толчком сотрясая, будто пытаясь вернуть к жизни, не только неожиданно вдруг ослабевшее тело, но и последние жалкие остатки моей силы воли. Не в силах справиться с этим внутренним порывом, я медленно опустилась на мягкую лесную подстилку из каких-то травинок, цветов, корешков, листьев, слепо нашарила среди них мягкий, легкий, рассыпчатый податливый комочек земли и ущипнула его, крепко зажав, словно упрятав некую драгоценность, в скукоженной ладони. И сердце как-то враз успокоилось, отступило, отхлынуло от горла вниз, встало на свое, предназначенное ему место, напоследок, будто немо вскрикнув, сильно-пресильно кольнув острой болью под самую лопатку. И дрожащие от переизбытка чувств губы тут же с готовностью пришли ему на помощь, едва слышно прошептав вслух рвущуюся изнутри отчаянную мольбу за малюсенькое существо, чуть было не потерявшее свое истинное место и предназначение в этом огромном, бескрайнем мире: «Не обижай его, лес. Пожалуйста, будь к нему милостив…»
И, показалось, лес услышал меня. Все вокруг на какой-то миг словно бы замерло в ожидании, предчувствии, преддверии чего-то волнующего и настолько важного для меня, что не только резким, неосторожным движением, но и даже своим собственным дыханием я боялась спугнуть это удивительное состояние ожидания. И почти тотчас же нечто невидимое, но невероятное по силе воздействия всколыхнулось одновременно вокруг и внутри меня. Я почувствовала, как это нечто напитало своей чудодейственной силой буквально каждую клеточку моего тела и мозга, оживив в глубинных недрах подсознания уже будто бы изведанные, когда-то испытанные мною такие же экзальтированно восторженные ощущения незримой (и в то же время слишком явственной для того, чтобы проигнорировать), неразрывной связи между тем, что происходило в моей душе и тем, что принято называть окружающим нас миром.
Легкий ветерок ласково прикоснулся ко мне, и тем самым словно бы омыл мое лицо и душу каким-то пронзительно чистым и благодатным, настоянным на неповторимом сочетании множества компонентов, лесным ароматом. И изумленная, умиротворенная я, не ушами, не глазами, душой почувствовала, увидела, услышала, как лес, приняв в свои объятия бывшего заложника человеческой глупости и жестокости, заботливо приняв, укрыв в своих владениях полноправного их жителя — ёжика, благодарно ответил мне на мой, продиктованный сердцем и разумом поступок, низким поклоном каждого своего деревца, кустика, листочка, цветочка, грибочка, ягодки, корешка, травинки. «Все мы, — шепнул мне ветерок, – частички мудрой матери Природы. Все мы – ее дети…»

Ещё один рассказ автора можно скачать по ссылке ниже:

“В ответе за тех, кого приручили”

Comments are closed.